Поступь хаоса Несс Патрик

21

Внешний мир

– Разве может Хейвен быть так далеко? – спрашивает Виола. – Не вижу ни одного логического объяснения.

– А какое-нибудь другое объяснение видишь?

Виола хмурится. Я тоже. Мы устали и с каждой минутой устаем все сильней – и пытаемся не думать о том, что видели в Фарбранче. Мы идем и бежим уже чуть ли не полночи, а реки все не видно. Я начинаю бояться, что мы не туда свернули, но даже если так, отсюдова уже не повернешь.

– Отсюда, а не отсюдова, – бормочет Виола за моей спиной.

У меня прямо глаза на лоб лезут.

– Вот нельзя так! Во-первых, если будешь читать чужие мысли, никто тебе спасибо не скажет.

Виола скрещивает руки на груди:

– А во-вторых?

– А во-вторых, как хочу, так и говорю!

– Ну да, я заметила.

Мой Шум начинает волноваться, и я делаю глубокий вдох, но тут Виола шикает на меня, ее глаза сверкают в темноте, и она смотрит куда-то в сторону.

Плеск воды.

– Река! – лает Манчи.

Мы бежим дальше, поворачиваем, сбегаем по небольшому склону, опять поворачиваем, и вот она, река, прямо перед нами, широкая, гладкая и спокойная, куда спокойней, чем в прошлый раз. Мы молча падаем на скалистый берег и пьем, а Манчи забирается прямо в воду и жадно лакает.

Виола сидит рядом со мной, и на меня снова накатывает ее тишина. Как бы ясно и четко она ни слышала сейчас мои мысли – ну, мы все-таки тут одни, никаких посторонних Шумов, – оглушительная тишина раздирает меня на части, как самое страшное горе. Хочется взять эту тишину и вжаться в нее, исчезнуть, раствориться в пустоте.

Как хорошо было бы сейчас просто исчезнуть. Как чудесно…

– Я не могу не слышать тебя, – говорит Виола, вставая и открывая сумку, – когда мы одни и вокруг больше никого.

– А я не могу не слышать тебя, – отвечаю я. – И неважно, есть кто-то рядом или нет. А ну брысь из воды! – кричу я Манчи. – Там могут быть змеи.

Пес не слушается: стоит в воде и виляет задом до тех пор, пока повязка не отваливается и не уплывает, а потом сразу выскакивает на берег и принимается лизать хвост.

– Иди сюда, я посмотрю.

Он тявкает в знак согласия, но, когда я подхожу, тут же прячет хвост под себя – насколько позволяет новая длина. Я осторожно его вытаскиваю. Манчи без умолку бормочет:

– Хвостик! Хвостик!

– Представляешь? – говорю я Виоле. – На собак твой пластырь тоже действует!

Она достает из сумки два диска, продавливает их большими пальцами, и они вытягиваются в бутылки. Наполнив обе водой, она бросает одну мне.

– Спасибо, – не глядя, говорю я.

Виола вытирает свою бутылку насухо. Пока она убирает воду в сумку, мы стоим на берегу, и по ее молчанию я чувствую: она хочет что-то сказать.

– Послушай, я не хочу тебя обидеть, – наконец выдавливает Виола, поднимая на меня глаза, – но не пора ли прочесть ту записку? Ну, на карте.

Я чувствую, как заливаюсь краской и как во мне просыпается желание спорить.

А потом я просто вздыхаю. Я устал, уже поздно, и нам опять надо бежать, и она права, так ведь? Если я стану спорить, то только из вредности.

В общем, я кидаю рюкзак на землю, вытаскиваю книжку и разворачиваю карту. Не глядя, протягиваю Виоле. Она достает фонарик, светит им на записку Бена и начинает читать вслух. Надо же, хоть она читает своим голосом, у меня такое чувство, будто это Бен со мной говорит, будто это его голос летит сюда из Прентисстауна и бьет в самое сердце.

– «Иди в поселение на другом берегу реки, – читает Виола. – Оно называется Фарбранч, и тамошние жители должны тебя принять».

– Ну да, некоторые приняли, – замечаю я.

Виола продолжает:

– «Ты не все знаешь об истории Прентисстауна, Тодд, но если ты узнаешь правду – тебе грозит опасность. В Фарбранче тебя примут только потому, что ты невиновен».

Я краснею еще сильней – к счастью, вокруг темно.

– «Из дневника мамы ты узнаешь остальное, а пока предупреди внешний мир: Прентисстаун готовится к наступлению. Ждали только одного: когда последний мальчик в Прентисстауне станет мужчиной». – Виола поднимает голову: – Это ты?

– Да, я самый младший в городе. Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать, и по законам Прентисстауна я стану мужчиной.

Отчего-то я не могу не вспомнить, что показывал мне Бен…

Про то, как мальчик становится…

Я тут же прикрываю эту мысль другими и выпаливаю:

– Но я понятия не имею, зачем они ждут, когда я повзрослею!

– «Мэр хочет захватить Фарбранч и остальные города. Мы с Киллианом попытаемся ему помешать, но остановить его мы не сможем. Фарбранч в опасности, ты должен предупредить людей! Всегда, всегда, всегда помни, что мы любим тебя как родного сына. И нам очень тяжело бросать тебя на произвол судьбы, это самое страшное испытание в нашей жизни. Бог даст, мы еще свидимся, но сначала ты должен как можно скорее добраться до Фарбранча, ты должен их предупредить! Бен». – Виола поднимает взгляд. – Последние слова подчеркнуты.

– Знаю.

Мы целую минуту молчим. В воздухе висит чувство вины – наверное, мое.

Потому что откуда мне знать, что чувствует бесшумная девчонка?

– Это я, – говорю, – я во всем виноват.

Виола молча перечитывает записку.

– Они должны были сказать тебе! Знали ведь, что ты не умеешь…

– Если б сказали, прентисстаунцы прочли бы мой Шум и узнали, куда я бегу, – возражаю я. – У меня даже форы бы не было. – Я заглядываю в глаза Виолы и сразу отвожу взгляд. – Просто я должен был сразу дать книжку тому, кто умеет читать. А Бен… он хороший. – И уже тише добавляю: – Был.

Виола складывает карту и отдает мне. Я бережно засовываю листок под обложку дневника.

– Я могла бы его прочесть, – говорит Виола. – Ну, дневник твоей мамы. Если хочешь.

Я встаю к ней спиной и прячу дневник в рюкзак:

– Нам надо идти. И так много времени потеряли.

– Тодд…

– За нами гонится целая армия. Не до чтения!

Итак, мы снова в пути – бежать надо как можно дольше и как можно дальше, но когда встает солнце – медленное, ленивое и холодное, – мы валимся с ног от недосыпа (ведь мы целый день трудились), и никакая армия не заставит нас бежать. Самое большее, на что мы способны, быстро идти.

И мы идем. Идем все утро. Дорога по-прежнему пролегает вдоль реки, как мы и надеялись, а местность вокруг становится ровней: огромные травянистые поля тянутся к низким холмам вдалеке, за которыми начинаются холмы повыше и – по крайней мере, на севере – горы.

Дикая природа. Никаких тебе заборов, возделанных полей или других признаков человека, кроме самой дороги, по которой мы шагаем. С одной стороны, это хорошо, а с другой – очень странно.

Раз истребили не всех жителей Нового света, то где они?

– Думаешь, это нормально? – спрашиваю я Виолу, когда мы одолеваем очередной пыльный поворот. Впереди ничего, кроме еще нескольких пыльных поворотов. – Думаешь, мы выбрали правильную дорогу?

Виола задумчиво выдувает воздух.

– Мой папа всегда говорил: «Только вперед, Виола, только вперед и вверх!» – улыбается она.

– Только вперед, – повторяю я.

– Вперед и вверх.

– А какой он был? – спрашиваю я. – Твой па?

Виола смотрит на дорогу, и я замечаю на ее лице легкую улыбку.

– Он пах свежим хлебом, – говорит она и молча уходит вперед.

Утро сменяется точно таким же днем: мы бежим, если можем, быстро идем, если не можем бежать, и отдыхаем, когда совсем невмоготу. Река по-прежнему гладкая и спокойная, как и зелено-коричневый пейзаж вокруг. Высоко в небе парят синие ястребы, выслеживающие добычу, но других признаков жизни нам не попадается.

– Какая пустая планета, – говорит Виола, когда мы останавливаемся на быстрый перекус возле естественной запруды.

– Да нет, живности тут хватает, ты уж поверь, – бормочу я, поедая сыр.

– Да я верю. Просто мне теперь ясно, почему сюда стремятся переселенцы: здесь полно плодородных земель. Людям есть где построить новую жизнь.

– Люди могут ошибаться, – возражаю я.

Виола потирает шею и смотрит на Манчи, который нюхает края запруды – видно, почуял древесных ткачей, живущих на дне.

– А почему вы становитесь мужчинами в тринадцать? – вдруг спрашивает Виола.

– Чего? – удивленно переспрашиваю я.

– Ну в этой записке говорится, что все ждут, пока последний городской мальчик станет мужчиной. Зачем ждать?

– Ну так уж повелось в Новом свете. Вроде в Писании так сказано. Аарон вечно говорил, что тринадцатый день рождения символизирует день, когда ты вкушаешь от древа знаний и познаешь грех.

Виола удивленно смотрит на меня:

– Ничего себе! Довольно жестоко, нет?

Я пожимаю плечами:

– Бен объяснял иначе: у маленькой кучки людей на такой большой пустой планете нет времени на детство. Нужны взрослые. В тринадцать лет у тебя появляются настоящие обязательства. – Я швыряю в запруду камень. – А вообще не спрашивай. Тринадцать лет и тринадцать, я не знаю почему! Тринадцать циклов по тринадцать месяцев.

– Тринадцать месяцев?! – Виола вскидывает брови.

Я киваю.

– Но в году же только двенадцать месяцев!

– А вот и нет. Тринадцать.

– Ну здесь может и так. А на моей планете их двенадцать. Я только моргаю и почему-то чувствую себя дураком.

– В Новом свете год состоит из тринадцати месяцев, – шепчу я.

Виола пристально смотрит на меня, как будто до нее дошло что-то важное.

– Понимаешь, – говорит она, – в зависимости от длины дня и месяца на этой планете тебе может быть уже… четырнадцать лет!

– Здесь все не так! – строго отрезаю я. Не нравятся мне эти разговоры. – Через двадцать семь дней мне исполнится тринадцать.

– Четырнадцать лет и один месяц, если точней, – продолжает считать Виола. – Интересно, как же мы теперь будем определять возраст…

– До моего дня рождения осталось двадцать семь дней, – твердо говорю я, встаю и надеваю рюкзак. – Пошли, и так слишком много времени на болтовню тратим.

Только когда солнце начинает клониться к закату, нам встречается первый признак цивилизации – заброшенная водяная мельница на берегу реки. Крыша выгорела дотла черт знает сколько лет назад. Мы так давно шагаем, что ни словом не перекидываемся, молча заходим внутрь, бросаем вещи к стенке и хлопаемся на пол, точно на мягчайшую перину. Нет сил даже осмотреться, не подстерегает ли где опасность. Манчи, которому усталость нипочем, деловито бегает вокруг и задирает лапу над растениями, проросшими сквозь трещины в полу.

– О, мои ноги!

Я стаскиваю с себя ботинки и насчитываю целых пять, нет, шесть волдырей.

Из противоположного угла доносится стон измученной Виолы.

– Нам надо поспать, – говорит она. – Даже если…

– Знаю.

– Ты ведь услышишь… если они придут?

– Конечно услышу, – отвечаю я. – Обязательно.

Мы решаем спать по очереди. Я предлагаю Виоле поспать первой, и она отключается, едва успев сказать «Спокойной ночи». Я смотрю на нее в меркнущем свете: от нашей чистоты уже ничего не осталось, и я наверняка сейчас выгляжу так же, как Виола, – перемазанное грязью лицо, пыльная одежда, грязь под ногтями.

И вот какие мысли меня посещают.

Мы с Виолой знакомы только три дня, верно? Каких-то жалких три дня, а у меня уже такое чувство, будто всей моей прошлой жизни не было, будто все это – одна сплошная ложь, которая только и ждала, когда ее раскроют. Нет, не будто – она и была ложью, а настоящая жизнь – вот она. Настоящая жизнь – это когда ты бежишь неизвестно куда и зачем, спасаясь от погони, просто бежишь и бежишь без конца.

Я делаю глоток воды и прислушиваюсь к сверчкам. Секс, секс, секс, стрекочут они, а я начинаю думать: какой была ее прошлая жизнь? Каково это – расти на космическом корабле, где никогда не бывает новых людей и откуда нельзя уйти?

Если подумать, Прентисстаун почти такой же. Если ты сбежал, назад пути нет.

Я смотрю на Виолу. Но она-то ведь ушла, так? И целых семь месяцев жила бы со своими ма и па, если бы не авария.

Как же это все делается, интересно?

– Высылаешь вперед разведывательные корабли, чтобы они обследовали территорию и выбрали место для посадки, – говорит Виола, не вставая и даже не поднимая головы. – Как вы тут спите вообще, в этом Шуме?

– Дело привычки, – отвечаю я. – Но почему вас выслали так задолго? Аж за семь месяцев!

– Столько времени требуется, чтобы разбить первый лагерь и наладить его работу. – Виола устало закрывает глаза рукой. – Мы с мамой и папой должны были найти хорошее место для посадки, разбить лагерь и начать строить все необходимое для тех, кто прибудет следом: контрольную вышку, склад для провизии, больницу… – Она поглядывает на меня сквозь щели между пальцами. – Стандартная процедура.

– Никогда не видел в Новом свете контрольных вышек.

– Да знаю я! У вас даже поселения между собой никак не связаны!

– Выходит, вы не религиозные переселенцы, – говорю я тоном всезнайки.

– При чем тут это? – не понимает Виола. – Какая религия может требовать, чтобы ее приверженцы отрезали себя от остального мира?

– Бен говорил, они прилетели сюда в надежде на простую жизнь. Будто бы давным-давно даже была битва за ядерные генераторы – их тоже хотели уничтожить.

– Да вы бы все умерли! – в ужасе восклицает Виола.

– Вот их и не уничтожили. – Я пожимаю плечами. – Даже когда мэр Прентисс приказал избавиться от всего остального.

Виола трет ноги и сквозь дыру в крыше смотрит на звезды.

– Мои родители так радовались… – с горечью говорит она. – Их ждал целый новый мир – новая планета, где можно начать все заново… Столько надежд… – Девочка умолкает.

– Жаль, что они не сбылись. Виола опускает глаза на ноги:

– Ты не обидишься, если я попрошу тебя посидеть на улице, пока я засыпаю?

– А, конечно! Без проблем.

Я беру рюкзак и выхожу на улицу сквозь проем, который когда-то был дверью. Манчи тоже встает и выходит за мной. Когда я сажусь, он вновь сворачивается калачиком у моих ног и засыпает, радостно попукивая и вздыхая. Вот жизнь у собак, проще не бывает!

Я наблюдаю за восходом лун и появлением звезд. Это те же луны и звезды, что я видел в Прентисстауне до конца света. Снова достав книгу, я разглядываю кожаную обложку – промасленная, она блестит в лунном свете. Листаю страницы.

Интересно, моя мама тоже радовалась, когда их корабль приземлился в Новом свете? Ее сердце тоже было полно надежды на вечное счастье?

И успела ли она почувствовать его, прежде чем умерла?

От этих мыслей мне спирает грудь, я прячу дневник обратно в рюкзак и прислоняюсь головой к дощатой стене мельницы. Я слушаю плеск реки и шелест деревьев, гляжу на тени далеких холмов на горизонте, поросших лесами…

Подожду несколько минут, а потом загляну внутрь, проверю, все ли в порядке с Виолой.

В следующий миг она уже будит меня. Прошло несколько часов, в голове у меня творится черт знает что, а Виола твердит:

– Шум, Тодд! Я слышу Шум!

Толком и не проснувшись, я вскакиваю на ноги и велю сонно лающему Манчи и Виоле помолчать. Они затихают, и я прислушиваюсь к ночной тишине.

А там шепот, шепот, шепот, как будто легкий ветерок, шепот, шепот, шепот, слов не разобрать, но он точно есть, похожий на тучу, спрятавшуюся за горой, – шепот шепот шепот…

– Бежим, живо! – говорю я, хватая рюкзак.

– Это армия? – спрашивает Виола, кидаясь обратно за сумкой.

– Армия! – лает Манчи.

– Не знаю. Наверное.

– А может, это следующее поселение? – Виола возвращается с сумкой на плече. – Оно должно быть где-то поблизости.

– Тогда мы бы сразу его услышали, как только пришли сюда.

Виола закусывает нижнюю губу.

– Черт! – морщится она с досадой.

– Да уж, – киваю я.

Вторая ночь после Фарбранча проходит так же, как и первая: в бегах, в темноте. Мы бежим, время от времени включаем фонарик и стараемся ни о чем не думать. Перед самым восходом речные берега вновь становятся крутыми, как возле Фарбранча, и впереди – по всему видно – нас ждет Белый луч… или как бишь его. Здесь точно живут люди.

У них тоже есть сады и пшеничные поля, хоть и не такие ухоженные, как фарбранчские. К счастью для нас, основная часть построек – штук пять или шесть, все не помешало бы заново покрасить – сосредоточены на вершине холма, и через них проходит широкая ровная дорога – может, даже та самая левая ветка, по которой мы не пошли. Берег занят лодками, доками, изъеденными червями лодочными ангарами и прочими штуками, какие обычно строят на речном берегу.

Нам нельзя просить о помощи. Даже если мы ее получим, за нами по пятам идет целая армия. Надо предупредить местных жителей, но… вдруг здесь живут в основном Мэтью Лайлы, а не Хильди? И вдруг именно своим предупреждением мы натравим на них армию Прентисстауна, которая придет на всполошенный Шум? Или жители узнают, что мэру нужны мы, и сдадут нас?

И все-таки мы обязаны их предупредить… так ведь?

Но если этим мы подвергнем опасности себя?

Поняли, да? Вот как найдешь правильный ответ?

В общем, мы прокрадываемся в поселение, точно воры, – перебегаем от дома к дому, поглядывая, чтобы никто не увидел нас с холма, – и затаиваемся, когда замечаем невдалеке худую женщину с корзиной. Деревня совсем небольшая, так что мы успеваем выбраться из нее еще до полного восхода солнца. Мы снова на дороге, как будто и не было никакой деревни, как будто ничего не произошло.

– Так, одно поселение прошли, – шепчет Виола, когда мы оглядываемся на оставшуюся за поворотом деревню. – И даже не узнали, как оно называется.

– А впереди полная неизвестность, – добавляю я.

– Будем просто идти и идти, пока не выйдем на Хейвен, – уверенно говорит Виола.

– А потом что? – уныло спрашиваю я.

Виола не отвечает.

– Уж больно мы на него надеемся, тебе не кажется? – говорю я.

– Там нам должны помочь, Тодд. – Виола излучает надежду. – Должны.

Секунду я молчу, а потом выдавливаю:

– Ладно, посмотрим.

Наступает новое утро. По дороге нам дважды попадаются нагруженные телеги, оба раза мы ныряем в кусты, Виола рукой зажимает Манчи пасть, а я пытаюсь как можно меньше думать о Прентисстауне.

Время идет, а вокруг почти ничего не меняется. Шепота армии больше не слышно, если он вообще был, но лучше мы не будем узнавать, хорошо? Утро снова переходит в день, когда на вершине далекого холма мы снова видим поселение. Мы поднялись на небольшой холм, река осталась внизу, но с высоты видно, как широко она разливается впереди, – похоже, нам предстоит пересечь очередную долину.

Виола направляет бинокль на деревню, потом передает мне. Деревня состоит из десяти или пятнадцати зданий, и они выглядят древними и ветхими, даже издалека.

– Не понимаю, – говорит Виола. – К этому времени во всех деревнях должны были наладить натуральное хозяйство. Ну и торговля есть, в конце-то концов! Почему здесь такая нищета?

– Смотрю, ты ничего не знаешь о жизни переселенцев, – говорю я, немного разозлившись.

Она поджимает губы.

– Нас этому в школе учили. Я с пяти лет зубрю, как правильно строить колонию.

– В жизни все по-другому.

– Да что ты? – спрашивает Виола, насмешливо вскинув брови.

– Я же говорил! Мы тут еле выживаем, некогда нам всякими натурными хозяйствами голову забивать! – огрызнулся я.

– Натуральными.

– Плевать!

Я снова пускаюсь в путь.

Виола топает следом.

– Когда корабль прилетит, мы вас всему обучим, – говорит она. – Вот увидишь.

– А мы, тупые фермеры, в благодарность за это расцелуем вас в мягкое место, так? – Мой Шум вовсю гудит от злости, и слова в нем звучат совсем другие.

– Вот именно! – Виола тоже повышает голос. – Смотрю, возвращение к средневековым методам вам очень помогло, а? Когда мы прибудем, вы узнаете, как правильно строить колонии!

– До тех пор еще семь месяцев, успеешь увидеть, как здесь живут!