Поступь хаоса Несс Патрик

Пока я подметаю, Манчи то и дело выходит за заднюю дверь или гоняет розовую моль, которую я выметаю из углов. Иван меня сторонится, я тоже не суюсь, однако все равно замечаю, какие любопытные долгие взгляды бросают в мою сторону люди, приносящие на склад корзины. Некоторые даже щурятся, всматриваясь в темноту и пытаясь разглядеть самого настоящего прентисстаунского мальчика.

Так, я понял, они ненавидят Прентисстаун. Я тоже его ненавижу, но причин для ненависти у меня куда больше, чем у них.

Утро постепенно сходит на нет, и я начинаю кое-что замечать. Например, хотя тяжелую работу выполняют и мужчины, и женщины, последние чаще распоряжаются и отдают приказы, а первые в основном подчиняются. И раз уж Франсиа – заместитель мэра, а Хильди не пойми кто, но тоже кто-то важный, до меня потихоньку доходит, что Фарбранчем заправляют женщины. Я постоянно слышу их тишину: они идут по улицам, а в ответ летит Шум мужчин, иногда брюзгливый и раздраженный, но по большей части мирный.

И вообще Шум здесь куда более сдержанный и спокойный, чем тот, к которому я привык. Зная, сколько тут женщин, и помня о прентисстаунском Шуме, можно подумать, что все небо над Фарбранчем должно быть забито образами выделывающих всякие непотребности женщин. Ничего подобного. Нет, мужчины и здесь мужчины, конечно, временами что-то такое встречается, но в основном слышны только песни, молитвы или мысли о работе.

Жители Фарбранча невероятно спокойны и оттого немного наводят жуть.

Я то и дело пытаюсь расслышать тишину Виолы.

Но ее нигде нет.

В обед Франсиа приходит снова и приносит мне сэндвич и кувшин воды.

– А где Виола? – спрашиваю я.

– Всегда пожалуйста, – говорит Франсиа.

– Не понял?

Она вздыхает и отвечает на мой вопрос:

– Виола работает в саду, собирает опавшие фрукты.

Я хочу спросить, как она, но не спрашиваю, а Франсиа почему-то (нарочно?) не угадывает этот вопрос в моем Шуме.

– Ну как ты, справляешься?

– Да я вообще-то не только с метлой обращаться умею! – огрызаюсь я.

– Не перечь старшим, щенок. Еще успеешь наработаться.

Со мной она не остается, тут же отходит к Ивану и перекидывается с ним несколькими словами, а потом убегает по своим делам, уж не знаю, чем там занимаются заместители мэров целый день.

Можно я кое-что скажу? Глупо, конечно, но Франсиа мне даже нравится. Может, потому что своими дурацкими замашками она напоминает Киллиана. Все-таки память – странная штука, правда?

Только я набрасываюсь на сэндвич, как слышу приближающийся Шум Ивана.

– Крошки я подмету, – говорю.

Как ни странно, он смеется – грубоватым таким смехом.

– Не сомневаюсь. – Он кусает свой сэндвич. – Франсиа сказала, что сегодня будет собрание.

– Насчет меня?

– Насчет вас обоих. Тебя и девчонки. Тебя и девчонки, которой удалось спастись из Прентисстауна.

Шум у него какой-то странный. Осторожный, но напористый, как будто он меня проверяет. Враждебности я не чувствую – по крайней мере, к себе, – но что-то похожее просачивается сквозь его мысли.

– Нас познакомят с жителями? – спрашиваю я.

– Посмотрим. Сперва надо все обсудить.

– Если будете голосовать, – говорю я, уплетая сэндвич, – вряд ли кто-то встанет на мою сторону.

– За тебя выступает Хильди, – говорит Иван. – А в Фарбранче это дорогого стоит – дороже, чем следовало бы. – Он умолкает и проглатывает свой кусок. – Да и люди здесь живут добрые, славные. Мы и раньше кой-кого из Прентисстауна принимали. Правда, давно это было, в лихие времена.

– В войну? – спрашиваю я.

Иван пристально смотрит на меня, прощупывая Шумом и пытаясь понять, что мне известно.

– Ага. В войну, – соглашается он.

Он обводит взглядом склад – вроде бы непринужденно, только я-то знаю, он смотрит, нет ли кого поблизости. Потом снова поворачивается и упирается в меня взглядом. Очень пытливым взглядом.

– И потом, не все жители Фарбранча думают одинаково.

– О чем? – спрашиваю я. Мне совсем не нравится жужжание его Шума.

– О прошлом. – Он говорит тихо, сверля меня взглядом и нагибаясь все ближе.

Я немножко пячусь:

– Да что вы такое говорите?

– У Прентисстауна еще есть союзники, – шепчет он. – Только они прячутся в самых неожиданных местах.

В Шуме Ивана начинают проступать картинки: совсем маленькие, как будто он не хочет, чтобы их увидели другие. Постепенно я вижу их все ясней: что-то яркое, что-то мокрое, что-то быстрое, солнце светит на красн…

– Щенята! Щенята! – доносится из угла пронзительный лай Манчи.

Я подскакиваю на месте, и даже Иван в испуге отшатывается. Картинки быстро исчезают. Манчи продолжает лаять, и на меня обрушивается целый шквал хихиканья. Я оборачиваюсь.

Сквозь дырку в стене на нас смотрят несколько ребятишек, они улыбаются и подталкивают друг друга к дырке.

Показывают пальцем. На меня.

Какие же они маленькие. Крохи совсем.

Нет, да вы только посмотрите!

– А ну брысь отсюда, паразиты! – прикрикивает на них Иван. В его голосе и Шуме уже звучит смех, а от прежних картинок не осталось и следа.

С улицы доносится визг, и дети бросаются врассыпную.

И все, их больше нет.

Как будто и не было. Как будто я их выдумал.

– Щенята, Тодд! – лает Манчи. – Щенята!

– Знаю, – говорю я и чешу его за ухом. – Знаю.

Иван хлопает в ладоши:

– Ну пообедали, и хватит. Пора за работу.

Прежде чем уйти на свое место, он бросает на меня последний многозначительный взгляд.

– Что это вообще было? – говорю я Манчи.

– Щенята, – бормочет пес, тыча мордой мне в ладонь.

А потом начинается день, и проходит он примерно так же, как утро. Я подметаю, подметаю, на склад заглядывают люди, потом мы прерываемся, чтобы попить воды (Иван больше ничего не говорит), и я снова подметаю.

Какое-то время я раздумываю над тем, что нам делать дальше. Да и нам ли? Сегодня в Фарбранче будет собрание, и жители наверняка решат оставить Виолу у себя, пока не прибудет ее корабль. Но захотят ли они оставить меня?

И если да, то стоит ли мне оставаться?

И нужно ли мне их предупредить?

В животе жжет всякий раз, когда я думаю о дневнике, поэтому я все время меняю тему.

Проходит целая вечность, и солнце начинает садиться. Подметать в этом дурацком сарае больше нечего. Я прошел его от края до края несколько раз, сосчитал все корзины, пересчитал, даже попробовал залатать дырку в стене, хотя никто и не просил. Сколько занятий, оказывается, можно найти, когда тебя запирают в сарае!

– Неужели? – говорит внезапно выросшая из ниоткуда Хильди.

– Нельзя так подкрадываться к людям, – бурчу я. – Вас, бесшумных, и за метр не услышишь!

– Франсиа приготовила вам с Виолой ужин. Сходи домой, подкрепись.

– Пока у вас будет собрание?

– Да, щенок, пока у нас будет собрание, – отвечает Хильди. – Виола уже дома, твою порцию небось доедает.

– Кушать, Тодд! – лает Манчи.

– Тебе тоже кой-чего приготовили, песик, – говорит Хильди, нагибаясь к нему.

Он тут же плюхается на спину – ну никакой гордости у собаки!

– Так о чем будет собрание? – спрашиваю я.

– О новых переселенцах, которые скоро прибудут. Это важная новость. – Она переводит взгляд с Манчи на меня. – Ну и вас представим народу конечно же. Надо свыкнуться с мыслью, что вы теперь живете у нас.

– А нас на собрание пустят?

– Люди боятся неизвестного, щенок, – говорит Хильди, вставая. – Как только вы познакомитесь, все устроится.

– Нам разрешат остаться?

– Думаю, да! Если вы сами захотите.

На это я ничего не отвечаю.

– Ступайте пока в дом, – говорит Хильди. – Я зайду за вами, когда придет пора.

Я киваю, она машет мне на прощание и идет к выходу через склад, в котором теперь стоит почти кромешная тьма. Я отношу метлу на место и прислушиваюсь: отовсюду доносится Шум мужчин и тишина женщин, стекающихся на собрание со всего города. Чаще всего в Шуме встречается слово Прентисстаун, а еще мое имя, Виолино и Хильди.

И вот что я замечаю: хотя в мыслях мужчин чувствуются страх и опаска, явной враждебности там все же нет. Вопросов много, это да, а вот свирепого гнева, который обуревал Мэтью Лайла, я не вижу.

Так что все может быть. Вдруг дела не так уж плохи?

– Пошли, Манчи! – говорю я. – Недурно бы перекусить.

– Перекусить, Тодд! – вторит он, скача за мной по пятам.

– Интересно, как прошел день у Виолы…

Шагая к воротам склада, я вдруг замечаю, что один источник Шума отделился от общего бормотания.

Источник, который сейчас двигается прямиком к складу. Я замираю в темноте.

В дверном проеме мелькает чья-то тень.

Мэтью Лайл.

И его Шум говорит: Никуда ты не пойдешь, сопляк!

19

И снова решает нож

– Прочь! Прочь! Прочь! – тут же взрывается Манчи.

В мачете Мэтью Лайла отражаются луны.

Я тяну руку за спину. Ножны я спрятал под рубашку, когда работал, но это не мешает мне достать и крепко стиснуть в руке нож.

– Старая карга ушла – тебя некому защитить, – говорит Мэтью, размахивая мачете, как будто нарезая на куски воздух. – Ни одной юбки поблизости.

– Да я ничего не сделал! – вскрикиваю я, пятясь и стараясь не выдать мысль о задних воротах, которые у меня за спиной.

– Ну и что? – Мэтью идет прямо на меня. – У нас есть закон.

– Я не хочу с вами ссориться!

– Зато я хочу, сопляк. – Его Шум начинает бурлить гневом, а еще в нем проскальзывает какое-то странное горе, яростная боль, которую можно буквально почувствовать на вкус. И непонятное волнение, как бы он ни пытался его скрыть.

Я снова пячусь в темноту.

– Я вообще-то неплохой человек, чтоб ты знал, – вдруг говорит Мэтью, почему-то смутившись, но по-прежнему размахивая мачете. – У меня жена есть. И дочка.

– Им не понравится, что вы напали на безобидного мальчика…

– Молчать! – Мэтью с трудом сглатывает слюну.

Он не уверен в себе. И не знает, что делать дальше.

Да что здесь происходит?!

– Ума не приложу, с чего вы так на меня взъелись, – говорю я, – но все равно прошу прощения. За что угодно…

– Прежде чем ты поплатишься, – выдавливает Мэтью, как будто силится меня не слушать, – я хочу, чтобы ты уяснил вот что. Мою маму звали Джессика, сопляк!

Я отшатываюсь:

– Простите?

– Мою мать, – рычит он, – звали Джессика!

Ничего не понимаю.

– Что? Я не…

– Слушай, сопляк! Просто слушай.

И он широко открывает мне свой Шум.

И я вижу…

Вижу… Вижу…

Я вижу, что он мне показывает.

– Вранье! – кричу я. – Гнусная ложь!

Ох, лучше бы я промолчал…

Мэтью испускает яростный вопль и кидается на меня.

– Беги! – ору я Манчи, разворачиваясь и со всех ног бросаясь к задним воротам. (Да ладно, вы всерьез думаете, что один нож на что-то годится против мачете?)

Мой пес без умолку лает, его Шум взрывается у меня за спиной, я подбегаю к дверям, распахиваю их… И тут до меня доходит.

Манчи со мной нет.

Я оборачиваюсь. Когда я крикнул «Беги!», Манчи побежал в другую сторону: со всей звериной яростью он кинулся на Мэтью.

– Манчи!!!

На складе так темно, что я ничего не вижу, только слышу лай, рык и лязг, а в следующую секунду раздается крик боли: все-таки Мэтью досталось от моего пса.

Хороший пес, думаю я, хороший пес.

Не могу же я его бросить!

Я лечу обратно в темноту, туда, где Мэтью скачет и размахивает мачете, а мой пес, уворачиваясь от ударов, пляшет у него под ногами и лает как оголтелый:

– Тодд! Тодд! Тодд!

Я уже в пяти шагах от них, когда Мэтью хватает мачете обеими руками и со всей силы прорубает им воздух, так что кончик втыкается в дощатый пол. Раздается визг – никаких слов, сплошная боль, – и Манчи отлетает в дальний угол.

Я с воплем врезаюсь прямо в Мэтью, и мы оба валимся на пол. Мне больно, но я хотя бы приземляюсь на него, а не наоборот, так что могло быть и хуже.

Мы откатываемся в разные стороны, и я слышу человеческий крик. Я вскакиваю на ноги с ножом в руке: задние ворота теперь далеко, а Мэтью в нескольких метрах от меня – перегородил мне путь. Где-то в темноте скулит Манчи.

А еще из деревни, со стороны зала собраний, начинает подниматься какой-то Шум, но мне сейчас не до этого.

– Я не боюсь тебя убить! – кричу я, хотя боюсь еще как. Вся надежда на то, что в моем разгоряченном и испуганном Шуме сейчас ничего не разберешь.

– Тогда нас двое, – отвечает Мэтью, хватаясь за мачете.

С первого раза оно не выходит, со второго тоже. Я не упускаю случая: ныряю в темноту и отправляюсь на поиски Манчи.

– Манчи! – зову его я, с надеждой заглядывая за снопы сена и корзины.

Мэтью все еще сопит, пытаясь вытащить мачете из пола, а Шум в городе становится все громче.

– Тодд? – доносится из темноты, из-за вязанок силоса, из маленького закутка возле стены.

– Манчи? – шепчу я, засовывая туда голову.

И быстро оглядываюсь.

Мэтью с силой выдирает мачете из пола.

– Тодд? – говорит Манчи, напуганный и растерянный. – Тодд?

Мэтью идет к нам, идет тяжело и медленно, как будто ему больше некуда торопиться, а впереди сплошной волной катится его Шум, не терпящий возражений.

У меня нет выбора. Я заползаю в закуток и выставляю вперед нож:

– Я уйду из деревни! Если вы нас не тронете, мы уйдем!

– Слишком поздно, – отвечает Мэтью. Он совсем близко.

– Вы ведь не хотите меня убивать! Я чувствую.

– Заткни пасть!

– Прошу, – говорю я, размахивая ножом. – Я тоже не хочу вам зла.

– Не убедил!

Он все ближе, ближе…

Откуда-то издалека доносится грохот. Люди бегут по улице и кричат, но ни я, ни Мэтью не оборачиваемся.

Я пытаюсь всем телом вжаться в закуток, но он слишком мал для меня. Озираюсь по сторонам: где же спрятаться?

Негде. Спрятаться негде.

Теперь решать моему ножу. Пусть даже он ничего не стоит против мачете.

– Тодд? – доносится из-за спины.

– Не бойся, Манчи, – говорю я. – Все будет хорошо.

Откуда мне знать, вдруг он поверит?

Мэтью почти рядом.

Я стискиваю нож.

Мэтью останавливается в метре от меня – так близко, что я вижу блеск его глаз.

– Джессика, – говорит он.

И замахивается мачете.

Я откидываюсь назад, заношу нож, собираю в кулак всю волю…

Но Мэтью мешкает…

Мешкает…

Я узнаю это замешательство…

И не теряю ни секунды.

Быстро помолившись – только бы они не были сделаны из той же резиновой дряни, что и канаты моста, – я одним движением перерезаю несколько веревок, скрепляющих вязанки силоса. Остальные веревки тут же рвутся, не выдержав тяжести, а я закрываю голову руками и как можно глубже вжимаюсь в закуток.

Гул, удар, «Ох!» от Мэтью, и я поднимаю глаза: его с головой завалило вязанками, только сбоку торчит рука, мачете валяется на полу. Я отшвыриваю его ногой и оглядываюсь по сторонам в поисках Манчи.

Он спрятался в темном углу за упавшими вязанками. Подбегаю к нему.

– Тодд? – говорит он. – Хвостик, Тодд?

– Манчи!

Вокруг темно, хоть глаз выколи, и мне приходится сесть на корточки. Хвост Манчи стал короче на две трети, всюду кровища, но – благослови Бог моего пса! – он все еще пытается им вилять.

– Ой, Тодд?

– Все хорошо, Манчи, – говорю я, плача в голос от радости, что ему оттяпали только хвост. – Мы тебя живо подлатаем.

– Ты, Тодд?

– Я цел, – отвечаю, гладя его по голове.

Манчи прикусывает мою руку, но я не злюсь: это он от боли.

Он лижет укушенное место и кусает снова.

– Ой, Тодд!

– Тодд Хьюитт! – Женский голос со стороны главных ворот.

Франсиа.

– Я здесь! – кричу, вставая. – Все нормально. Мэтью сошел с ума…

Но она меня не слушает.

– Тебе надо спрятаться, щенок, – быстро произносит Франсиа. – Тебе надо…

Она умолкает, замечая под вязанками Мэтью, и тут же начинает их растаскивать.

– Что случилось? – Стащив одну с лица Мэтью, Франсиа проверяет, дышит ли он.

Я показываю на мачете:

– Вот что.

Франсиа смотрит на мачете, потом долго смотрит на меня, и по ее лицу ничего нельзя понять. Я не знаю, жив Мэтью или нет, и никогда не узнаю.

– На нас напали, щенок, – говорит она.

– Что?!

– Мужчины. Прентисстаунцы. Тот отряд, который за вами гнался. Они напали на деревню.

Сердце вываливается у меня из ботинок.

– О нет, – выдавливаю я. – О нет!

Страницы: «« « ... 89101112131415 » ... »»