Поступь хаоса Несс Патрик

Но Виола уже трясет головой:

– Я родилась на борту. И всю жизнь бодрствовала.

– То есть кто-то из твоих родителей был смотрителем, – говорит Хильди и, проглотив кусок чего-то вроде репы, поясняет: – Такой человек, который не спит и следит за кораблем.

– Мой папа, – отвечает Виола. – А до него – его мама и прадедушка.

– Погоди минутку. – Я соображаю куда медленней остальных. – Раз мы живем в Новом свете двадцать с лишним лет…

– Двадцать три года, – уточняет Тэм.

– …то вы улетели со своей планеты еще до того, как мы сюда попали, – заключаю я.

Я оглядываюсь по сторонам: неужели никому не приходит в голову тот же вопрос?

– Зачем? – спрашиваю я. – Зачем вы полетели сюда, ничего не зная о планете?

– А зачем сюда прибыли первые переселенцы? – спрашивает меня Хильди. – Зачем люди вообще ищут себе новое место для жизни?

– Потому что оставаться на старом месте уже нельзя, – отвечает за меня Тэм. – Там так плохо, что нельзя не уйти.

– Старый свет – грязный, жестокий и тесный мир, – говорит Хильди, вытирая лицо салфеткой. – Он кишит людьми, которые ненавидят и убивают друг друга, которые хотят только зла. По крайней мере, так было много лет назад.

– Я там не была, не знаю, – говорит Виола. – Мои мама с папой… – Она умолкает.

А я все еще думаю, каково это – родиться на всамделишном космическом корабле, расти среди звезд и лететь, куда захочется, а не быть привязанным к планете, где все желают тебе только зла. Не подошло одно место – не беда, найдется другое. Полная свобода, лети, куда душа просит. По-моему, ничего лучше на свете быть не может.

За этими мыслями я не замечаю, какая тишина воцарилась за столом. Хильди гладит Виолу по спине, и я вижу, что глаза у нее на мокром месте и она опять начинает раскачиваться туда-сюда.

– Вы чего? – спрашиваю я. – Что я опять натворил?

Виола только морщится.

– Да чего вы?!

– По-моему, на сегодня хватит разговоров о Виолиных маме и папе, – ласково говорит Хильди. – Детишкам пора на боковую, вот что.

– Да еще не поздно! – Я выглядываю в окно. На улице даже солнце не село. – Нам надо добраться до поселения…

– Поселение называется Фарбранч, – перебивает меня Хильди, – и мы пойдем туда утром, как проснемся.

– Но те люди…

– Я охраняла здешние места еще до твоего рождения, щенок, – говорит Хильди, по-доброму, но твердо. – Никакие люди мне не страшны.

На это мне нечего ответить, а мой Шум Хильди игнорирует.

– Можно поинтересоваться, что у вас за дела в Фарбранче? – спрашивает Тэм, беря курительную трубку. Хотя он говорит непринужденным тоном, судя по Шуму, его разбирает любопытство.

– Просто дела, и все.

– У ооих?

Я смотрю на Виолу. Она перестала плакать, но лицо у нее все еще опухшее и красное. На вопрос Тэма я не отвечаю.

– Ну работы там невпроворот, – говорит Хильди, вставая из-за стола. – Если вы об этом. На огородах еще одна-две пары рук никогда лишними не будут.

Тэм тоже встает, и они вместе убирают со стола, а потом уносят тарелки на кухню, оставляя нас с Виолой наедине. Мы слышим их непринужденную болтовню, но Шума не разберешь.

– Думаешь, нам и впрямь стоит остаться на ночь? – тихо спрашиваю я Виолу.

Она тут же начинает яростно шептать, как будто и не слышала моего вопроса:

– Если из меня не бьет бесконечный фонтан мыслей и чувств, это еще не значит, что у меня их нет!

Я удивленно поворачиваюсь:

– Чего?!

Она продолжает злобно шептать:

– Каждый раз, когда ты думаешь: «Ах, у нее внутри сплошная пустота», или «Да она ничего не чувствует», или «Может, бросить ее с этой парочкой?», я все слышу, ясно?! Я все твои дурацкие мысли слышу! И понимаю куда больше, чем ты думаешь!

– Ах так?! – шепчу я в ответ, хотя Шум мой вовсе не шепчет. – А каждый раз, когда ты что-нибудь думаешь или чувствуешь, я ничего не слышу, ясно? И как прикажешь тебя понимать? Откуда я должен знать, что у тебя на уме, если ты все скрываешь?

– Я не скрываю! Я просто веду себя, как нормальные люди.

– Здесь это не нормально, Ви.

– А ты-то откуда знаешь? Смотрю, тебя удивляет чуть ли не все, что тебе говорят! У вас там вообще школ нет? Ты хоть что-нибудь знаешь?

– Людям не до истории, когда они пытаются выжить! – выплевываю я, чуть не задыхаясь от обиды.

– А вот и неправда, именно в такие времена история важней всего, – говорит вернувшаяся к столу Хильди. – А если ссоритесь вы только потому, что устали, значит, устали вы до полусмерти. За мной!

Мы с Виолой злобно пялимся друг на друга, но послушно встаем и идем за Хильди в большую общую комнату.

– Тодд! – лает Манчи, не отрываясь от бараньей косточки, которой угостил его Тэм.

– Гостевые комнаты у нас приспособлены под другие цели, – говорит Хильди. – Так что обойдетесь этими софочками.

Мы помогаем ей застелить постели: Виола все еще дуется, а мой Шум насквозь красный.

– Ну а теперь, – говорит Хильди, когда мы заканчиваем, – извинитесь друг перед другом.

– Что? – переспрашивает Виола. – С какой стати?

– Это вообще не ваше дело! – бормочу я.

– Нельзя засыпать с обидой в сердце, – подбоченившись, объясняет Хильди.

Такое ощущение, что она не сдвинется с места, пока мы не извинимся. И будет громко хохотать, если кто-то попытается ее сдвинуть.

Мы с Виолой молчим.

– Он спас тебе жизнь или нет? – спрашивает Хильди Виолу.

Та опускает глаза и соглашается.

– Вот именно, спас! – говорю я.

– А она спасла твою, так? На мосту.

Ой!

– Вот именно «ой», – говорит Хильди. – Неужели вы не понимаете, как много это значит?

Мы молчим.

Хильди вздыхает:

– Ладно. Двух таких взрослых щенят вполне можно оставить извиняться наедине. – Она уходит, даже не попрощавшись.

Я отворачиваюсь от Виолы, а она от меня. Разуваюсь и залезаю под одеяло (Хильдины софочки оказались всего-навсего диванами). Виола делает то же самое. Манчи запрыгивает на мой диван и укладывается в ногах.

Тишину нарушают только мой Шум да потрескивание огня в камине – зачем он нужен, непонятно, на улице и так жарища. Солнце только-только начинает садиться, но подушки и простыни такие мягкие, а в комнате так тепло, что глаза сами слипаются.

– Тодд? – окликает меня Виола со своего дивана.

Я тут же просыпаюсь:

– А?

Секунду она молчит – может, раздумывает, как лучше извиниться?

– В твоей книжке написано, что нам делать в Фарбранче?

Мой Шум немного краснеет.

– Тебе-то какое дело, что написано в моей книжке? Она моя, и писали ее для меня.

– Ты помнишь, как первый раз показал мне карту? В лесу? – спрашивает Виола. – И сказал, что нам надо добраться до этого поселения? Помнишь, что было написано под ним?

– Конечно.

– Что?

Вроде она спрашивает без всяких подковырок, но ведь это именно подковырка, так?

– Спи давай, – говорю я.

– Там было написано «Фарбранч», – говорит Виола. – Это название места, куда мы вроде как идем.

– Заткнись. – Мой Шум опять начинает сердито жужжать.

– Не надо стыдиться того…

– Сказал же, заткнись!

– Я могу помочь…

Я резко встаю и сбрасываю на пол Манчи, сдираю постель с дивана и ухожу в комнату, где мы ели. Бросаю тряпки на пол и ложусь спать – подальше от Виолы и ее бессмысленной злой тишины.

Манчи остается с ней. Неудивительно.

Я закрываю глаза, но еще целую вечность не могу уснуть.

А потом, видимо, засыпаю.

Потому что я опять на болоте, но это одновременно и город, и наша ферма. Вокруг меня стоят Бен, Киллиан и Виола и хором твердят: «Что ты здесь делаешь, Тодд?» И Манчи лает: «Тодд! Тодд!» А потом Бен хватает меня за руку и тащит к двери, Киллиан обнимает за плечи и толкает на тропинку, а Виола ставит зеленую коробочку под дверью нашего дома, и в эту секунду ее вышибает мэр на коне, а за спиной Бена вдруг появляется крок с лицом Аарона, я ору «НЕТ!» и…

Просыпаюсь весь в поту, сердце бьется как сумасшедшее. Мне кажется, что если я открою глаза, то увижу над собой мэра и Аарона.

Но это только Хильди.

– Ты чего здесь забыл?! – вопрошает она, стоя в дверях.

Из-за ее спины бьет такое яркое солнце, что я заслоняю глаза рукой.

– Тут удобней, – бормочу я в ответ; сердце все еще колотится.

– Ну-ну, рассказывай, – говорит Хильди, читая мой сонный Шум. – Завтрак на столе.

Запах жареного бараньего бекона будит Виолу и Манчи. Я выпускаю пса на утреннюю прогулку, но с Виолой мы даже словечком не перекидываемся. Пока едим, на кухню заходит Тэм – он, наверное, кормил овец. Будь я дома, занимался бы сейчас именно этим.

Дома.

Ладно, неважно.

– Поживей, щенок! – говорит Тэм, бухнув передо мной чашку кофе.

Я выпиваю, не поднимая головы.

– Там никого? – спрашиваю я.

– Ни шепоточка, – отвечает он. – И день, скажу я тебе, прекрасный.

Я поднимаю взгляд на Виолу, но та на меня не смотрит. За все это время – пока умывались, ели, переодевались и укладывали заново сумки – мы так и не сказали друг другу ни слова.

– Удачи вам обоим, – говорит Тэм на прощание. – Отрадно видеть, как два человека, у которых на всем белом свете никого не осталось, находят друг друга.

На это мы тоже ничего не отвечаем.

– Пошли, щенятки, – говорит Хильди. – Время не ждет.

Мы выходим на вчерашнюю тропинку, и вскоре она соединяется с той большой дорогой, что шла от моста.

– Раньше это была главная дорога из Фарбранча в Прентисстаун, – рассказывает Хильди, закидывая за плечи небольшой рюкзак. – Нью-Элизабет, как раньше говорили.

– А потом? – спрашиваю я.

– Прентисстаун, – отвечает Хильди. – Давным-давно он звался Нью-Элизабет.

– Не было такого! – удивленно говорю я, поднимая брови.

Хильди насмешливо смотрит на меня:

– Да уж прям? Наверное, я ошибаюсь!

– Наверное, – отвечаю я, не сводя с нее глаз.

Виола презрительно фыркает. Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

– А нам будет где остановиться в Фарбранче? – спрашивает Виола, не обращая на меня внимания.

– Я отведу вас к сестре, – говорит Хильди. – Она в этом году заместитель мэра.

– И что нам там делать? – говорю я, в растерянности пиная пыль под ногами.

– А это уж вам видней, – отвечает Хильди. – Вы ведь сами строите свою судьбу, так?

– Пока нет, – едва слышно произносит Виола.

В моем Шуме возникают те же самые слова, и мы удивленно переглядываемся.

Даже почти улыбаемся. Но только почти.

В эту секунду до нас долетает чей-то Шум.

– А, – говорит Хильди, тоже его услышав, – вот и Фарбранч.

Дорога приводит нас к началу небольшой долины.

И вот оно, другое поселение. Прямо перед нами.

Другое поселение, которого, по идее, нет на свете.

Куда мне велел идти Бен. Где мы будем в безопасности.

Первым делом я вижу, что дорога вьется между садами и огородами – аккуратно размеченными участками земли с ухоженными деревьями и оросительными системами, – которые спускаются к подножию пологого холма. Там, у подножия, видны дома и весело бегущий ручей, который наверняка впадает в какую-нибудь большую реку.

И везде, куда ни глянь, мужчины и женщины.

Большинство трудятся на огородах: на мужчинах рубашки с длинными рукавами и толстые рабочие фартуки, а на женщинах – длинные юбки. С помощью мачете они срезают фрукты, похожие на огромные шишки, носят корзины или возятся с оросительными трубами, ну и все такое.

Мужчины и женщины, женщины и мужчины.

Мужчин человек двадцать – тридцать, то есть меньше, чем в Прентисстауне.

А женщин не знаю сколько.

И все они живут в другом городе, совсем другом.

Их Шум (и тишина) парят над долиной, точно легкая дымка.

Две штуки, пожалуйста, и Я вот как думаю, и Сорняки замучили, и Она может согласиться, а может и отказаться, и Если служба закончится в час, я еще успею… и так далее и тому подобное без конца.

Я замираю на краю дороги и минуту стою с разинутым ртом, не чувствуя в себе сил войти в город.

Потому что все это очень странно.

И даже больше чем странно.

Вокруг все такое… ну, не знаю, спокойное, что ли. Как обычная приятельская болтовня. Никаких неожиданностей и ругательств.

И никто ни по чему не тоскует.

Нет этой ужасной, жуткой тоски по несбыточному.

– Вот теперь я понял, что мы не в Прентисстауне, – бормочу я Манчи.

И тут же с полей доносится удивленное: Прентисстаун?

А потом и с другой стороны, и с третьей: Прентис-стаун? Прентисстаун? Мужчины на огородах уже ничего не собирают и вообще не работают. Они выпрямились и смотрят на нас.

– Идем-идем, – говорит Хильди. – Не останавливайтесь. Это простое любопытство.

Слово Прентисстаун множится и трещит в общем Шуме, точно пожар. Манчи подбирается ближе ко мне. На нас глазеют со всех сторон. Даже Виола теперь держится ближе к нам.

– Спокойно, – говорит Хильди. – Просто всем хочется своими глазами уви…

Она замолкает на полуслове.

Нам преграждают путь.

По лицу этого человека не скажешь, что ему хочется нас увидеть.

– Прентисстаун? – вслух спрашивает он. Шум у него неприятно красный, неприятно стремительный.

– Доброе утро, Мэтью, – говорит Хильди. – Я тут привела…

– Прентисстаун, – повторяет человек, на сей раз утвердительно. На Хильди он даже не смотрит. Смотрит он прямо на меня. – Тебя здесь не ждут.

И в руках у него здоровущий мачете – я таких еще не видел.

17

Встреча на огороде

Моя рука невольно тянется за спину, к ножнам.

– Спокойно, щеночек, – говорит мне Хильди, не отрывая взгляда от человека. – Так дело не пойдет.

– Кого ты притащила в нашу деревню, Хильди? – спрашивает ее человек с мачете, все еще глядя на меня. В его Шуме звучит искреннее удивление и…

Неужели боль?

– Двух щенят, мальчика и девочку, которые заблудились в лесу, – отвечает Хильди. – С дороги, Мэтью.

– Что-то я не вижу здесь мальчиков, – говорит Мэтью, в его глазах уже полыхает ярость. Высоченный, плечи, как у быка, а лоб толстый и нахмуренный – он похож на ходячую и говорящую грозу. – Я вижу только прентисстаунца. Прентисстаунца с грязными прентисстаунскими мыслями в прентисстаунском Шуме.

– Ты что-то не то видишь, – не сдается Хильди. – Приглядись получше.

Шум Мэтью уже тянется ко мне, точно огромные кулачищи, врываясь в мои мысли, потроша мою душу. Он свирепый, настойчивый и такой громкий, что в нем ни слова не разберешь.

– Ты ведь знаешь закон, Хильди, – говорит Мэтью.

Закон?

– Закон касается взрослых мужчин, – по-прежнему спокойным тоном отвечает Хильди, как будто мы тут о погоде болтаем. Неужели она не видит, какой красный у Мэтью Шум? Когда у человека Шум такого цвета, лучше выбрать себе другого собеседника. – А этот щенок еще не мужчина.

– Двадцать восемь дней осталось, – не подумав, вставляю я.

– Твои цифры тут ничего не значат, – выплевывает Мэтью. – Плевать я хотел, сколько тебе осталось дней.

– Успокойся, – говорит ему Хильди строго. К моему удивлению, Мэтью бросает на нее обиженный взгляд и сдает назад. – Он сбежал из Прентисстауна, – уже мягче произносит женщина. – Сбежал, слышишь?

Мэтью подозрительно косится на нее, а потом снова на меня, но немного опускает мачете. Совсем чуть-чуть.

– Как однажды сбежал ты сам, – добавляет Хильди.

Чего?!

– Вы из Прентисстауна?! – выпаливаю я.

Мачете снова поднимается, и Мэтью шагает мне навстречу; вид у него довольно грозный, так что Манчи тут же начинает лаять:

– Прочь! Прочь! Прочь!

– Я из Нью-Элизабет, – рычит Мэтью сквозь стиснутые зубы. – Я никогда не жил в Прентисстауне, мальчик, запомни раз и навсегда!

В его Шуме начинают вспыхивать более отчетливые картины. Это безумие, сплошной поток каких-то ужасных небылиц, и он как будто не может с ними совладать. Это хуже, чем все, что тайком показывал по визорам мистер Хаммар самым старшим мальчишкам: люди там вроде как умирали взаправду, а не понарошку, но точно сказать нельзя. Страшные образы, слова, кровь, крики и…

– Сейчас же прекрати! – вопит Хильди. – Возьми себя в руки, Мэтью Лайл. Немедленно!

Шум Мэтью немного утихает, но все еще кипит тревогой. Он управляет им куда хуже, чем Тэм, но лучше любого жителя Прентисстауна.

Не успеваю я это подумать, как мачете снова взлетает в воздух.

– Чтоб я больше не слышал этого слова в нашей деревне, сопляк!

– Покуда я жива, никто не имеет права угрожать моим гостям, – решительно и четко произносит Хильди. – Надеюсь, понятно?

Мэтью смотрит на нее, не кивает, не говорит «да», но всем ясно, что ему все понятно. Впрочем, он явно не испытывает по этому поводу большой радости. Его Шум все еще на меня давит, а если б мог – и ударил бы, точно вам говорю. Наконец Мэтью переводит взгляд на Виолу.

– А это тогда кто? – спрашивает он, показывая на нее мачете.

И тут, клянусь, я даже сообразить ничего не успеваю.

Только что я стоял позади всех – и вдруг выскакиваю вперед, держу в руке нож, мой Шум грохочет, как лавина, а губы сами собой произносят:

– Два шага назад, а ну, живо!

– Тодд! – вскрикивает Хильди.

– Тодд! – лает Манчи.

– Тодд! – визжит Виола.

Но что сделано, то сделано: я стою перед Мэтью, грозя ему ножом, и сердце бешено колотится в груди, как будто оно уже сообразило, что я натворил.

Вот только назад пути нет.

И как, скажите на милость, это случилось?

– Назови мне хоть одну причину, – рычит Мэтью, вскидывая мачете, – хоть одну причину, прентисстаунец, почему я должен тебя слушать.

– Хватит! – обрывает его Хильди.

И на сей раз в ее голосе звучит особая нотка, как будто ее слово – это слово закона, и Мэтью едва заметно вздрагивает. Он еще держит мачете наготове и злобно смотрит на меня и на Хильди, а его Шум пульсирует болью, точно свежая рана.

А потом его лицо вдруг искажается гримасой.

И он начинает – вы не поверите! – он начинает плакать.

Злобно, раздраженно и тщетно пытаясь остановиться, этот здоровый бык стоит передо мной с мачете в руках и плачет.

Вот уж удивил так удивил.

Страницы: «« « ... 678910111213 » ... »»