Поступь хаоса Несс Патрик

29

Тысяча Ааронов

Проходит несколько минут – несколько ужасных минут, – пока Манчи снова нападает на след в лесу, затем я слышу знакомое «Сюда!», и мы пускаемся в путь.

Я уже говорил, что он хороший пес?

Наступает почти полная темнота, я все еще потею и кашляю как ненормальный, а ноги превратились в сплошные волдыри, и в голове по-прежнему гудит лихорадочный Шум, зато в животе у меня еда, и в сумке тоже, на пару дней точно хватит. Так что вперед, и только вперед.

– Манчи, ты ее чуешь? – спрашиваю я, когда мы перебираемся по бревну через ручей. – Она жива?

– Чую Виолу, – лает он в ответ, спрыгивая с бревна на берег. – Чую страх.

От этих слов я немного и ненадолго ускоряю шаг. Опять наступает полночь (двадцать два дня? двадцать один?), и в моем фонарике садится батарейка. Я достаю из сумки Виолин, но когда сядет и он, света у меня больше не будет. Опять нам то и дело попадаются холмы, и теперь они еще круче: забираться на них сложней, спускаться опасно, – но мы идем, идем, идем. Манчи все нюхает траву, а на коротких привалах, пока я кашляю, прислоняясь к деревьям, жует вяленое мясо. Потом начинает светать, и мы идем прямо к восходящему солнцу.

В тот миг, когда оно встает окончательно, мир вокруг начинает светиться.

Я останавливаюсь и хватаюсь за ближайший папоротник, чтобы не скатиться вниз по склону. Перед глазами все на секунду расплывается, я закрываю их, но это не помогает: под веками взрываются краски и искры, а тело становится как желе и качается на ветру, который дует с вершины холма. Потом мне становится лучше, хотя ощущения не проходят: мир вокруг чересчур яркий, прямо светится, как будто я попал в сон.

– Тодд? – с тревогой лает Манчи, бог знает что увидев в моем Шуме.

– Жар, – говорю я, снова кашляя. – Не надо было выбрасывать ту мерзкую тряпку.

Другого выхода нет.

Я принимаю последние таблетки из своей аптечки, и мы идем дальше.

На вершине холма меня посещает новое видение: холмы впереди, и река, и дорога, и все остальное как бы вздымается и опадает, точно рисунок на покрывале, которое кто-то встряхивает. Я смаргиваю наваждение, и мы идем дальше. У моих ног скулит Манчи. Я наклоняюсь, чтобы его погладить, но теряю равновесие и чуть не падаю. Нет уж, надо сосредоточиться на ходьбе, а то мне нипочем не спуститься с этого холма.

Я снова вспоминаю о ноже у меня за спиной, о крови спэка, которая смешалась с моей… Мало ли какая зараза теперь кружит по моим венам!

– А может, Аарон знал? – говорю я Манчи, когда мы добираемся до подножия холма и я прислоняюсь к дереву. – Может, он хотел для меня медленной смерти?

– Разумеется, – говорит Аарон, выглядывая из-за соседнего дерева.

Я с воплем отшатываюсь, размахивая руками, падаю на землю, отползаю и только тут поднимаю глаза…

Его больше нет.

Манчи склоняет голову набок:

– Тодд?

– Аарон, – говорю я.

Сердце колотится, как сумасшедшее, и я вот-вот выкашляю свои легкие.

Манчи снова принюхивается к воздуху, потом к траве.

– Сюда, – лает он, переминаясь с лапы на лапу.

Без конца кашляя, я осматриваю пестрый и зыбкий мир. Вокруг ни единого признака, что Аарон рядом: ни его Шума, ни Виолиной тишины. Я снова зажмуриваюсь.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я вопреки головокружению. Меня зовут Тодд Хьюитт.

Не открывая глаза, я нащупываю бутылку с водой, делаю глоток и съедаю немного хлеба. И только тогда осматриваюсь.

Ничего.

Вокруг ничего нет, только лес и склон очередного холма, который мне предстоит одолеть.

Да еще яркое солнце.

Утро проходит, и у подножия нового холма я натыкаюсь на ручей. Напившись холодной воды, я наполняю и бутылки.

Мне плохо, кожу саднит, пробивает то пот, то озноб, а голова весит добрую тысячу фунтов, если не больше. Я нагибаюсь к ручью и обрызгиваю себя водой.

На поверхности ручья дрожит отражение Аарона.

– Убийца, – говорит он, улыбаясь разодранным в клочья лицом.

Я вскакиваю и кое-как выхватываю из-за спины нож (острая боль пронзает позвоночник), но рядом никого, а Манчи преспокойно гоняет рыбок в ручье.

– Я тебя найду, – говорю я в воздух, который все сильнее шевелится на ветру.

Манчи поднимает голову от воды:

– Тодд?

– Найду, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

– Убийца, – вновь доносит ветер.

Секунду я лежу, тяжело дыша и кашляя, но глаза не открываю. Потом поднимаюсь, иду к ручью и плещу на себя водой, пока не начинает болеть в груди.

Я собираюсь с силами, и мы идем дальше.

Умывание холодной водой ненадолго помогает, и я успеваю одолеть еще несколько холмов, пока небо не начинает светиться снова. Все вокруг опять дрожит, и мы делаем привал.

– Убийца, – шепчут кусты то с одной, то с другой стороны. – Убийца. Убийца.

Я даже головы не поднимаю, молча жую – и все.

Это из-за спэкской крови, говорю я себе. Меня лихорадит, только и всего.

– Только и всего? – спрашивает Аарон с противоположной стороны поляны. – Если это все, что же ты так упорно за мной гонишься?

На нем воскресная ряса, а лицо целое и невредимое, как раньше. Он соединил руки перед собой, будто вот-вот начнет проповедь, и улыбается, сияя на солнце.

О, как хорошо я помню эти иезуитские улыбочки!

– Шум связывает нас воедино, юный Тодд, – говорит он, шипя и присвистывая, точно змея. – Если падет один, падут все.

– Тебя здесь нет, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Нет, Тодд! – лает Манчи.

– Да неужели? – И Аарон исчезает в ослепительном сиянии.

Умом я понимаю, что Аарон ненастоящий, но сердцу плевать: оно бьется как оголтелое. Теперь Аарон маячит где-то на краю поля зрения почти все время – прячется в зарослях, прислоняется к валунам, стоит на поваленных деревьях… Я не обращаю внимания. Отворачиваюсь и ковыляю дальше.

А с вершины очередного холма вижу, что дорога впереди пересекает реку. Пейзаж вокруг непрестанно шевелится, так что меня начинает мутить, но я отчетливо вижу мост, ведущий на другой берег.

На миг меня посещает мысль: а не та ли это дорога, по которой мы с Виолой решили не идти еще в Фарбранче? Если нет, то куда она может вести в этой глуши? Я смотрю налево: там только леса и холмы, насколько хватает глаз, и они танцуют, что вообще-то холмам несвойственно. Я ненадолго закрываю глаза.

Мы спускаемся к подножию – медленно, слишком медленно. След ведет нас вдоль берега и по направлению к мосту, высокому и хлипкому, с перилами. У начала моста вода собирается в грязные лужицы.

– Он перешел реку, Манчи? – Я опираюсь руками на колени, тяжело дыша и кашляя.

Манчи нюхает землю как ненормальный, бегает туда-сюда по дороге, поднимается на мост и возвращается ко мне.

– Запах Уилфа, – лает он. – Запах телег!

– Да, я вижу следы на дороге, – говорю я, ладонями растирая лицо. – А где Виола?

– Виола! – лает Манчи. – Сюда!

Он летит прочь с дороги, вдоль нашего берега реки.

– Хороший пес, – говорю я между судорожными вдохами. – Хороший пес.

Я бегу за ним, продираясь сквозь ветви и кусты, и рев реки справа от меня звучит гораздо ближе, чем звучал последнее время.

И вдруг я попадаю в поселение.

Останавливаюсь как вкопанный и изумленно кашляю.

Деревня полностью разрушена.

Все постройки – штук восемь или десять – сгорели дотла, Шума нигде нет.

На секунду мне приходит в голову, что здесь уже побывала армия, но потом я замечаю, что обугленные бревна не тлеют, а между некоторыми уже проросли сорняки. Легкий ветерок запросто продувает деревню, как будто здесь живут одни покойники. Я оглядываюсь по сторонам и замечаю на берегу несколько ветхих доков и утлую лодчонку, одиноко бьющуюся об опору моста. Еще несколько полузатонувших лодок виднеются вверх по течению, где раньше, по всей видимости, была мельница – сейчас это груда обугленных досок.

Здесь холодно и давно никто не живет – еще одно поселение Нового света, которому не суждено освоить натурное хозяйство.

Я разворачиваюсь. Ровно посреди деревни стоит Аарон. Его лицо опять разодрано в клочья, как после встречи с кроками, язык свешивается набок через дыру в щеке.

И он по-прежнему улыбается:

– Иди к нам, малыш Тодд. Ворота церкви всегда открыты.

– Я тебя убью! – Ветер тут же крадет мои слова, но я знаю, что Аарон меня услышал, ведь я четко слышу каждое его слово.

– О нет. – Он делает шаг вперед и стискивает кулаки. – Я уже говорил, ты не убийца, Тодд Хьюитт.

– А ты подойди – и узнаешь. – Голос у меня какой-то странный, металлический.

Аарон улыбается, сверкая оголенными зубами, и на волне сияния вдруг оказывается рядом со мной. Изрезанными руками он приоткрывает рясу, показывая мне голую грудь.

– Что ж, Тодд Хьюитт, вот твой шанс вкусить от Древа знаний, – звучит его голос у меня в голове. – Убей меня!

Я весь дрожу на ветру, но при этом потею, и мне невыносимо жарко. Воздух едва проходит в легкие, а голова начинает болеть так, что никакая еда не поможет. Куда бы я ни кинул взгляд, все предметы, прежде чем встать на свои места, съезжают в сторону.

Я стискиваю зубы.

Наверное, я умираю.

Но он умрет первым.

Я тяну руку за спину, не обращая внимания на резкую боль между лопаток, и выхватываю из ножен нож. Он блестит от свежей крови и сверкает на солнце, хотя стою я в тени.

Аарон улыбается широченной улыбкой – люди не могут так улыбаться – и подставляет мне грудь.

Я замахиваюсь.

– Тодд? – лает Манчи. – Нож, Тодд?

– Давай же, – говорит Аарон, и клянусь, от него пахнет сырой могилой. – Познай грех, невинный. Если сможешь.

– Я уже познал. Я убил спэка.

– Это совсем не то же самое, что убить человека, – говорит он, смеясь над моей глупостью. – Спэки – это черти, которыми нас испытывает Господь. Убить одного из них – все равно что убить черепаху. – Аарон таращит глаза. – Впрочем, ты не способен и на эту малость, так?

Я стискиваю рукоять ножа, сдавленно рычу, и мир опрокидывается.

Но я не роняю нож.

На лице Аарона клокочет кровавая слизь. До меня доходит, что он смеется.

– Ах, как же долго она умирала…

И я кричу от боли…

И замахиваюсь ножом…

И целюсь ему в сердце…

И он все еще улыбается…

И я втыкаю нож…

Втыкаю его в грудь Виолы.

– Нет!!! – кричу я.

Слишком поздно.

Она смотрит на клинок, потом на меня, из ее Шума хлещет та же боль и непонимание, что брызгали из спэка, которого я…

Которого я убил.

В глазах Виолы стоят слезы, она открывает рот и произносит:

– Убийца.

Я протягиваю к ней руки, но она исчезает во вспышке света.

А у меня в руке чистый нож.

Я падаю на колени, потом на живот и лежу на земле в сожженной дотла деревне, задыхаясь, кашляя, плача, рыдая… Мир вокруг тает, тает и уже кажется ненастоящим.

Я не смогу его убить.

Я хочу. Я очень этого хочу. Но не смогу.

Потому что я не такой и потому что тогда я потеряю Виолу.

Не могу. Не могу… не могу… не могу…

Я растворяюсь в сиянии и на какое-то время исчезаю совсем.

Меня будит Манчи, старый добрый Манчи: он лижет мое лицо, и в его Шуме и скулеже звучит одно слово, полное безграничной тревоги.

– Аарон, – тихо и испуганно повторяет он. – Аарон.

– Отстань, Манчи!

– Аарон, – снова скулит он, облизывая мое лицо.

– Да нет его тут! – говорю я, пытаясь сесть. – Мне просто…

Мне померещилось, но Манчи-то померещиться не могло.

– Где?! – Я вскакиваю, и все вокруг превращается в розово-оранжевый ураган. Представив, что ждет меня впереди, я содрогаюсь.

Вокруг целая сотня Ааронов. И столько же Виол – напуганных, ждущих помощи. И еще столько же спэков с ножом в груди. Все они говорят, и говорят одновременно: их голоса сливаются в оглушительный рев.

– Трус, – говорят они хором. – Трус. – Снова и снова.

Но какой же я прентисстаунец, если не могу игнорировать Шум?

– Где он, Манчи? – спрашиваю я, вставая и пытаясь не обращать внимания на беспрестанно движущийся мир.

– Сюда! – лает пес. – Вниз по реке!

Я бегу за ним по сгоревшей деревне.

Манчи ведет меня мимо бывшего здания церкви, на которое я стараюсь не смотреть, и взбегает на маленький утес. Ветер громко воет, пригибая деревья, – нет, вряд ли это на самом деле, мне опять мерещится, – и Манчи приходится лаять громче, чтобы я его услышал.

Сквозь деревья на маленьком утесе я вижу речной берег. Оттуда на меня смотрят тысяча испуганных Виол.

И тысяча спэков лежат с моим ножом в груди.

И тысяча Ааронов смотрят на меня и кричат: «Трус!», улыбаясь самой жуткой на свете улыбкой.

А дальше, в лагере вниз по течению, я вижу Аарона, который на меня не смотрит.

Он стоит на коленях и молится.

Перед ним на земле лежит Виола.

– Аарон! – лает Манчи.

– Аарон, – говорю я.

Трус!

30

Мальчик по имени Тодд

– Что нам теперь делать? – спрашивает мальчик, подползая вплотную ко мне.

Я вытаскиваю голову из воды, и холодные струйки сбегают по моей спине. Несколько минут назад я кое-как спустился с утеса, пробиваясь через толпы, хором обзывающие меня трусом, припал к берегу и засунул голову прямо в воду. Теперь меня трясет от холода, зато мир вокруг немного успокоился. Знаю, это ненадолго, лихорадка и заразная спэкская кровь скоро меня прикончат, но сейчас я должен соображать, и соображать хорошо.

– Как нам к ним подобраться? – спрашивает мальчик уже с другой стороны. – Он ведь услышит наш Шум.

От дрожи я опять начинаю кашлять, – да что там, я кашляю от чего угодно – и выплевываю целую горсть зеленой слизи, потом все-таки задерживаю дыхание и снова окунаю голову в воду.

Холодная вода похожа на тиски, но я не сдаюсь и головы не поднимаю. Мимо с ревом течет река, а у моих ног обеспокоенно прыгает Манчи. Под напором воды отклеивается и уплывает чудо-пластырь. А ведь и Манчи несколько дней назад избавился от своего пластыря в этой реке. Я забываюсь и начинаю смеяться прямо под водой.

Поднимаю голову, задыхаясь и кашляя еще сильней.

Открываю глаза. Мир светится, а на небе мерцают звезды, хотя солнце еще высоко, зато мир, по крайней мере, больше не двигается, и все лишние Аароны, Виолы и спэки исчезли.

– Как думаешь, мы справимся в одиночку? – спрашивает мальчик.

– У нас нет выбора, – говорю я себе.

И перевожу взгляд на мальчика.

На спине у него рюкзак, коричневая рубашка, как у меня, но на лице никаких шрамов и царапин. В одной руке книжка, в другой – нож. Я все еще трясусь от холода – на большее не хватает сил. Я стою, дрожу, кашляю и смотрю на мальчика.

– Пошли, Манчи!

Я иду через выжженную деревню обратно к утесу.

Даже просто идти невыносимо трудно – такое чувство, что земля вот-вот выскочит из-под ног. Мое тело тяжелей горы и легче перышка, но я все-таки иду, иду, несмотря ни на что, и не выпускаю из виду утес. Наконец подхожу, делаю первый шаг, потом еще несколько, хватаюсь за ветки, чтобы удержаться, и вот я на вершине. Прислоняюсь к дереву и смотрю вниз.

– Это и впрямь он? – спрашивает мальчик.

Я смотрю вдаль, щурясь от яркого света.

Да, лагерь по-прежнему там, на берегу реки. Из сумки на плече я достаю бинокль и подношу к глазам, но меня так трясет, что ничего не разглядеть. Лагерь далеко, ветер скрадывает Шум Аарона, а вот Виолину тишину я чувствую очень хорошо.

Ошибки быть не может.

– Аарон, – говорит Манчи. – Виола.

Значит, это не бред. Сквозь собственную дрожь я все еще могу разглядеть, что Аарон стоит на коленях, а Виола лежит на земле перед ним.

Что же там происходит? Что он задумал?!

Я столько шел, падал, кашлял, умирал, и вот передо мной они, слава богу, это они!

Я еще не опоздал. По тому, как спирает грудь и горло, я понимаю: все это время я думал, что опоздал.

Но нет.

Я снова сгибаюсь и (заткнись!) плачу, плачу, я плачу, но мне надо успокоиться, потому что я должен все продумать, я должен продумать, только я могу ей помочь, я должен найти способ, я должен ее спасти…

– Ну что будем делать? – снова спрашивает мальчик, стоя чуть в стороне, по-прежнему с книжкой и ножом в руках.

Я закрываю ладонями глаза и с силой тру, пытаясь мыслить здраво, пытаясь сосредоточиться и не слушать…

– Вдруг это жертвоприношение? – спрашивает мальчик.

Я поднимаю голову:

– Какое еще жертвоприношение?

– Ну которое ты видел в его Шуме. Жертвоприношение для…

– С какой стати Аарон приносит жертву здесь? Он проделал такой огромный путь, чтобы остановиться посреди какого-то дурацкого леса?

Лицо мальчика не меняется.

– А вдруг ему пришлось… Потому что она умирает.

Я делаю шаг вперед и чуть не теряю равновесие.

– Умирает от чего?! – В голове все свербит и кружится.

– От страха, – отвечает мальчик, пятясь. – От разочарования.

Я отворачиваюсь: