Именинница Рослунд Андерс

Но Гренс уже дал отбой и медленно прогуливался по территории заправочной станции. Пару раз обошел шаткие на вид столики, за которыми дальнобойщики пили кофе, дыша ароматами из распаренных солнцем мусорных корзин с остатками пиццы.

Наконец раздался звонок.

— Это Свен. Теперь я один, дверь закрыта.

— Отлично.

— Слушаю тебя, Эверт.

— Мне нужна твоя помощь. Речь пойдет о Хермансон.

— Вот как?

— Да… с ней что-то не то, Свен. Похоже, она что-то скрывает, и это беспокоит меня. Хочу, чтобы ты к ней… присмотрелся, что ли… Можешь даже проследить за ней.

— Не понимаю, о чем ты. Я должен следить за Хермансон?

— Именно так.

— Послушай, Эверт… я человек неконфликтный, ты знаешь. Но если мы и в самом деле говорим о Хермансон, ты должен по крайней мере объясниться.

— Пока не могу.

— Придется, если рассчитываешь на мою помощь.

Гренс не мог не признать справедливость этого требования. Инспектор Свен Сундквист и в самом деле был человек неконфликтный, скорее наоборот, избегающий конфликтов всеми возможными способами.

— Из кабинета Вильсона пропали документы — высший гриф секретности. Каким образом — остается только догадываться. С другой стороны, не так много людей имеют доступ к его сейфу. Я просил Хермансон помочь мне разобраться в этом и получил неправильный ответ. У меня плохие предчувствия, Свен.

— Не понял… ты считаешь, что Хермансон выкрала документы?

— Один из нас продался — вот все, в чем я на сегодняшний день уверен. Кто-то, кому мы доверяли. И это может стать причиной не одной смерти. Я знаю Хермансон и чувствую, что с ней что-то не так… Проследи за ней, Свен. Я первый буду рад вычеркнуть ее из списка подозреваемых.

На последних милях все молчали. У Гренса пропало всякое желание говорить, а коллега на переднем пассажирском сиденье, похоже, осознал наконец, что лучший способ выправить ситуацию — отпустить ее.

Сёдерчёпинг — один из тех провинциальных городов, где лучше всего проводить лето. Люди на улицах улыбались, сверкала в лучах июньского солнца гладь Гёта-канала. Даже деревья давали здесь не такую тень, как в столице.

Деревянный дом по Гамла-Скулгатан идеально вписывался в эту дачную идиллию. Комиссар не предупредил хозяйку о своем приезде. Сегодняшний разговор на рассвете убедил его не делать этого. Припарковав машину возле ворот, Гренс устремился вверх по лестнице, так что стажеры едва за ним поспевали.

— Да?

Женщина на пороге на пару-тройку лет его старше. Пока все совпадало. Согласно сведениям налоговой службы, Шарлотта М. Андерсен не так давно вышла на пенсию.

— Эверт Гренс, комиссар криминального отдела полиции округа Сити. А это Лукас и Амелия, наши стажеры.

— Это вы разбудили меня сегодня утром.

— Да. Я приехал из Стокгольма.

Бывшая заведующая отделом опеки не выказала ни малейшего желания пускать гостей в дом, даже после того, как те предъявили полицейские удостоверения.

— В таком случае вы должны понимать, что проделали этот путь зря.

Фру Андерсен стояла перед ними прямая, как палка. И смотрела комиссару в глаза.

— Повторю еще раз, на случай, если вы не поняли. Я ни с кем не обсуждала этот вопрос, когда принимала решение, и не намерена делать это впредь.

— Боюсь, придется.

— Я ничего никому не должна, комиссар.

— Девочка, о которой идет речь, находится в серьезной опасности. Каждая секунда из тех, что мы с вами тратим на пустые разговоры, уменьшает ее шансы выжить. Впустите меня в дом, чтобы я мог вам все объяснить. А потом уже решайте, стоит ли говорить со мной дальше.

Женщина смотрела на полицейского, все такая же прямая и непреклонная. Похоже, в этот момент она все-таки осознала, насколько все серьезно, потому что неожиданно отступила в сторону.

— У вас тридцать минут.

Она жила одна. Гренс понял это по специфической ауре ее жилища, которую может почувствовать только тот, кто долгое время находился в похожем положении. Комиссар Гренс безошибочно узнавал такие дома — по витавшему в воздухе неуловимому запаху, расположению мебели и множеству других незаметных для обычного человека признаков.

— Я не приглашала вас, так что на кофе не рассчитывайте.

Они устроились в гостиной, друг против друга за маленьким круглым столиком. Она в зеленом кресле с цветами. Он на покрытом пледом диване, оставив стажеров стоять на пороге.

— Итак, Зана Лилай. Мы обнаружили ее в квартире с мертвыми родителями, братом и сестрой, незадолго после того, как ей исполнилось пять лет. Это я тогда забрал ее оттуда и на руках перенес во временное убежище, где она и жила, пока не переехала в Сёдерчёпинг, в новую семью под новым именем… которое дали ей вы.

Бывшая заведующая отделом опеки молчала, все такая же строгая, пока наконец неожиданно не выпалила:

— Мертвая семья?

— Да, именно поэтому…

— Я ничего об этом не знала. Так уж работает наша система. Я меняю людские судьбы одним росчерком пера, в буквальном смысле. И отсекаю тем самым прошлое, о котором не имею ни малейшего представления.

— Так вы согласны мне помочь?

Шарлотта М. Андерсен засомневалась, это хорошо было видно, но не изменила своему первоначальному решению стоять до конца. Гренс подумал, что из этой женщины получился бы хороший шеф полиции, куда лучший, чем он сам.

— Нет.

— Нет?

— Я все объяснила по телефону. Я связана обязательством неразглашения, новых персональных данных это касается в первую очередь.

Гренс вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и выложил на стол фотографии. Шесть штук — с разных мест преступления. Первые четыре легли на стол слева. Еще две — справа.

— Сначала хочу обратить ваше внимание на эти. Вот это… отец Заны. Убит двумя выстрелами, в лоб и висок, видите?

Лицо бывшей заведующей отделом опеки не дрогнуло ни единым мускулом, но Гренс почувствовал ее ужас.

— А это мама Заны… Вот ее старшая сестра… брат. Все они были застрелены двумя выстрелами… лоб и висок… видите?

Гренс подвигал Шарлотте очередной снимок, давая время разглядеть его, и переходил к следующему.

— Это снимки семнадцатилетней давности, а вот эти… совсем свежие. Последний сделан сегодня утром, поэтому у меня есть только в электронном формате.

Гренс пролистал фотографии, присланные по его просьбе Хермансон, и положил мобильник на стол.

— Трое мужчин, с которыми мы уже имели дело, когда расследовали убийство семьи Лилай… Обратите внимание на пулевые отверстия — в лоб и висок, как и семнадцать лет назад. Именно поэтому я и сижу здесь. Тот, кто убивал тогда, снова принялся за свое. Зана Лилай в смертельной опасности.

Шарлотта М. Андерсен поднялась с цветастого кресла и вышла из гостиной. Судя по звукам, она открыла кран на кухне. Назад вернулась с подносом, на котором стояли четыре стакана с желтоватым напитком, два из которых она предложила стажерам.

— Бузина. Я сама собирала, вкус просто фантастический, пробуйте.

Свой стакан женщина осушила одним глотком.

— Думаю, я вас поняла. Пока вы рассказывали, я взвешивала «за» и «против». Сторона, на которой придется поступиться своими принципами, перевешивала все больше. То есть это срочно, вы сказали?

— Не уверен, что она еще жива. Есть основания полагать, что потенциальный убийца знает больше, чем я, — ее адрес, новое имя. Но, даже если поздно, я должен убедиться в этом наверняка.

Лицо Шарлотты М. Андерсен все еще отражало напряженную внутреннюю борьбу. Такая и была эта женщина все эти годы — непреклонная, неподкупная, с железными принципами.

— Я назвала ее Ханна. С «h» на конце, думала, так смотрится благороднее.

Тем труднее оказалось потом отложить ее папку подальше, каким благоразумным ни представлялось бы ей самой такое решение.

— Новая фамилия — Ульсон… Ханна Ульсон — под таким самым обыкновенным именем она зарегистрирована в реестре народонаселения… Ульсоны — надежная бездетная семья, раньше часто нам помогали. Спустя два года ее удочерили официально. Я регулярно навещала Ханну. Все шло хорошо, поэтому со временем мы расстались. Ульсоны не нуждались в контроле ни со стороны муниципалитета, ни с моей. Думаю, я не раз встречала ее в городе, но не узнавала. В эти годы дети меняются быстро.

— Ульсон?

— Да.

— Где?

— Красивый дом в полумиле от города. Уверена, что по крайней мере родители до сих пор живут там.

Эверт Гренс никогда не был хорошим бегуном и не становился лучше в этом отношении с возрастом, особенно после того, как ему раздробило колено разрывной пулей. Но сейчас он бежал в буквальном смысле — вниз по лестнице к машине. Вперед — на окраину солнечной идиллии, к дому, где девочка, некогда такая одинокая, выросла в окружении семьи во взрослую женщину.

Гренс надеялся, что не опоздал.

Что она жива.

Биргерярлсгатан спала, как и весь центр Стокгольма.

При том что время приближалось к полудню, скоро обед. Автобусы были такими же безлюдными, как и тротуары, мимо которых они проезжали. Лениво передвигавшиеся продавцы в магазинах мало чем отличались от манекенов. В уличных кафе не предлагали ничего, кроме медленно плавящихся на солнце бургеров и бутербродов. Тридцать три градуса, при полном безветрии, ощущались на все тридцать пять, и уже не летнее тепло, а адская жара подспудно нагнетала панику.

Но Пит Хоффман думал о своем. После двух часов наблюдения за окнами офиса на пятом этаже он был уверен, что нужные ему люди на месте. Приблизив лицо к лобовому стеклу, он мог даже видеть одного из них за косо задернутой шторой. И это был тот самый человек, который вчера наблюдал за его домом, где спали Зофия, Хюго и Расмус. Это он послал Пита ко всем чертям, когда тот спросил у него зажигалку. Охранник не узнал своего бывшего напарника. Маскировка выдержала испытание, по крайней мере в полумраке, с волосами, наполовину прикрывающими лицо, и надвинутой на лоб бейсбольной кепкой.

Те, кто угрожал Питу, думали, что сейчас он выполняет их задание — развязывает гангстерскую войну. Могло ли прийти им в голову, что он подошел к ним так близко, — сидит и наблюдает за теми, кого наняли наблюдать за ним?

Пит вышел из машины, пересек улицу, подошел к подъезду 32В и позвонил в домофон.

— Да? — спросил режущий металлический голос в динамике.

— Здравствуйте, меня зовут Петер Харальдсон.

Он снова использовал это имя. Сколько их уже у Пита? Сколько жизней он прожил? Дома в Эншеде он был Пит Хоффман, и только потом, у работорговцев из Ливии, стал Питом Кослов. Как агент шведской полиции, он звался Паула, в Южноамериканском наркокартеле — Эль Суеко, наконец, был Петером Харальдсоном для соседей в колумбийском городе Кали. Умножать количество вариантов не имело смысла.

— Да?

— Я частный предприниматель, мне нужны ваши услуги.

— Вот как?

— Может, я ошибся адресом? Это ведь охранное агентство, так? Мне вас рекомендовали надежные люди, они же дали адрес.

В динамике что-то заскрежетало, и Хоффман открыл дверь. Оглядел лестничную площадку на предмет камер внешнего наблюдения. Поднялся на четвертый этаж и прикрепил пакет с глушителем и таймером за плафоном на стене. Глушитель должен был активироваться пару минут спустя, после того как Хоффман войдет в квартиру на следующем этаже, и вывести из строя камеры наблюдения.

— Входите.

Дверь открыл тот, что наблюдал за домом Хоффмана, — высокий, широкоплечий, шведский почти без акцента. Он и на этот раз не узнал Пита в облике обрюзгшего толстяка.

— Частный предприниматель, говорите?

— Да вроде того.

— Чем занимаетесь?

— Консультирую.

Хоффман улыбнулся, так, как по его представлениям должен улыбаться вымотанный жизнью финансовый консультант.

— Аудит, бухгалтерия, финансы и тому подобная скука.

Он уже заметил три камеры. Одну в прихожей на уровне потолка, еще одну чуть ниже на стене в комнате, представлявшей собой, по-видимому, головной офис охранной фирмы. Примерно в том же месте находилась камера и у него самого в «Хоффман-секьюрити», всего в нескольких километрах к западу отсюда. Третья камера смотрела на Пита с дверной коробки между гостиной и кухней.

Все три уже не работали.

— Ну, и чего вы хотите от нас?

Пит Хоффман оглянулся. Голос донесся из единственной комнаты, куда он еще не заглянул.

— Какие именно услуги вас интересуют?

Быть самым обыкновенным, слиться с массами — вот первая заповедь агента. Не высовываться, не иметь ни цвета, ни запаха.

Именно так он всегда и работал. Если арендовал автомобиль, то самый обычный, — тот самый серебристый «Вольво V 70», который в те годы имели в виду, когда говорили просто об «автомобиле», не уточняя марки. Петер Харальдсон носил голубую рубашку и черные ботинки. Если не было так жарко, как сегодня, костюм дополнял галстук, который повязывался узлом «пластрон», — сначала все как обычно, но на последнем этапе кончик не продевался в петлю, а оставался висеть свободно.

— Я думал, вы возьмете на себя охрану моего предприятия в целом.

Все как всегда, включая предлог, под которым Пит на этот раз проник в логово противника. Как владелец охранной фирмы, он знал, какие вопросы задают обычно потенциальные клиенты на первой встрече.

А. Я чувствую, что меня кто-то преследует. Не могли бы вы выяснить, кто это может быть?

B. Из офиса исчезают товары. Помогите мне найти вора.

C. Моему предприятию нужна надежная охрана. Возьметесь?

Пит соглашался только на пункт С, хотя давно понял, что почти во всех случаях причиной обращения была обыкновенная неуверенность в завтрашнем дне, разве только отчасти обусловленная реальной внешней угрозой.

— И еще мне хотелось бы знать, сколько это стоит. У вас есть прайс-лист?

Пит переводил взгляд с одного мужчины на другого. Оба были не здесь. Бегающие глаза, нервы натянуты до предела — Хоффман прекрасно понимал, почему.

Потому что сегодня утром в доме, за которым они наблюдали, так и не зажегся свет. И мальчик с красным рюкзаком так и не вышел в школу. И не было никакой мамы с коляской на прогулке. Еще пару часов назад эти двое сидели в машинах возле ворот его дома — смотрели во все глаза, слушали, может, даже подошли к воротам и позвонили. Они уже знали, что семья, сделавшая весь этот шантаж возможным, бесследно исчезла и вся их затея летит к черту.

— Прайс-лист?

— Да.

— А где находится ваше предприятие?

— В Вестерторпе.

— Стало быть, за пунктом таможенного досмотра. И какова площадь? Сколько квадратных метров?

— Сотня будет.

— И только один вход?

— Да.

— Сейчас трудно назвать точную цифру, но…

Охранник смолк и уставился на потенциального клиента. Как будто что-то разглядел сквозь накладные мешки под глазами и карие контактные линзы.

— …это прояснится не раньше, чем мы осмотрим все на месте. Но могу сориентировать вас по стоимости установки…

Он опять замолчал, так же внезапно. Покосился на коллегу. Разговор без слов, Хоффман нащупал обе наплечные кобуры, справа и слева под пиджаком. Пистолет в левой, нож в правой — он приготовился.

— …около семидесяти пяти тысяч крон. Плюс сервисное обслуживание — около восьмисот крон в месяц.

Один стоял прямо перед Хоффманом, другой чуть наискосок за спиной.

Пит ожидал нападения, которого все не было.

Похоже, маскировка в очередной раз выдержала испытание.

— Где у вас здесь туалет? А то жара, знаете…

Хоффман огляделся, и тот, что стоял сзади, показал в сторону голубой двери возле входа на кухню:

— Там. Слив — меньшая нижняя кнопка.

Запершись в туалете, Хоффман обследовал пол, стены и потолок. Убедившись, что камер нет, достал портмоне из коричневой кожи, купленное в секонд-хенде Армии Спасения, и вытащил из него сантиметровый микрофон, переводчик весом в несколько граммов и закрепил все это в самом низу щели между стенкой и дверной коробкой. Потом достал ручную гранату, которую Расмус нашел в почтовом ящике и к которой Пит снова приклеил пластмассовые руки, ноги и шляпу. Отныне ей предназначалось стоять на раковине в этой туалетной комнате. После чего нажал на слив и пустил воду в кране, — пусть думают, что он моет руки. Дверь в туалет оставил чуть приоткрытой, чтобы по крайней мере одну из оставленных им вещей можно было заметить, проходя мимо.

— Спасибо, вы меня просто спасли.

Нервно сжатые губы, беспокойно бегающие глаза — теперь все это вернулось. За те минуты, пока он был в туалете, охранники снова вспомнили минувшую ночь и загадочное исчезновение семьи, за которую они отвечали. От Пита, очевидно, ждали теперь одного — чтобы он как можно быстрей отсюда убрался. Да и сам Пит не желал сейчас ничего другого.

— Семьдесят пять тысяч, вы сказали?

— Да, примерно так.

— Боюсь… видите ли, у меня совсем маленькое предприятие. Дайте мне подумать, о’кей?

Его прощальное рукопожатие было слабым, какого только можно ожидать от рыхлого, немолодого мужчины.

Он ни разу не оглянулся, — ни в прихожей, ни когда проходил мимо лифта, ни на лестнице. На четвертом этаже вытащил из-за плафона глушитель с таймером. Выйдя из подъезда в жаркий летний день, сел в машину и стал ждать разговора, который надеялся услышать.

Белый кирпичный фасад. Даже лужайка перед домом как будто чуть зеленее, чем у соседей.

Танцующие эльфы под яркими гипсовыми грибами, мелькающие в кустах садовые тролли, пестрые клумбы вокруг ухоженных яблонь и красные от ягод смородиновые кусты. Те, кто здесь жил, так любили свой дом, что комиссар, на дух не переносивший искусственных цветов, не знал, куда поставить ногу, чтобы ненароком что-нибудь не испортить.

Стажеров он оставил в местном отделении полиции для сбора информации о девушке, которую, как он теперь уже знал, звали Ханна Ульсон. Пусть пообщаются с коллегами в неформальной обстановке, ознакомятся с документами, по той или иной причине не попавшими в официальные реестры. Просто прогуляются по городу, — молодые часто недооценивают, как много это может дать для расследования. Больше, во всяком случае, чем хождение по домам с расспросами, где порой складывается обстановка, мягко говоря, не лучшим образом способствующая доверительной беседе.

Стука в дверь никто не услышал, и Гренс был вынужден воспользоваться звонком в виде позолоченного колокольчика, звук которого походил на птичью трель.

— Да?

Женщине было чуть за пятьдесят — блестящие серебристые волосы, коричневый летний загар, взгляд приветливый, но настороженный. В глубине прихожей комиссар заметил мужчину — высокого, худощавого, в очках, какие раньше были в моде у преподавателей.

— Инспектор Эверт Гренс. Криминальная полиция округа Сити, Стокгольм.

— Мы знаем. Бывшая зведующая отделом опеки предупредила нас о вашем приходе.

Фру Андерсен? Но она говорила, что не общается с семьей Ульсон вот уже много лет. Стало быть, теперь позвонила.

— Тогда она, наверное, объяснила вам и причину моего визита.

— Да, но, честно говоря, ни я, ни мой муж не настроены беседовать с вами на эту тему.

Голос женщины звучал не менее приветливо, когда она показывала на стоявшего в стороне супруга. Пожалуй, несколько более резко, немного устало, но все так же собранно и спокойно.

— Для нас было бы лучше, если бы вы немедленно ушли.

— Я приехал сюда не для того, чтобы так сразу уйти. Не раньше, во всяком случае, чем вы ответите на мои вопросы.

— Мы не обязаны отвечать на вопросы, касающиеся нашей дочери, ваши или кого-либо другого.

— Это так, с юридической точки зрения. Но ведь есть еще моральная сторона. Это ведь я много лет назад на руках, в буквальном смысле, вынес вашу дочь из ее прошлой жизни, опекал ее в течение многих недель. Папа на час, можно сказать и так. Но именно это дает мне моральные основания требовать от вас того, за чем я сюда явился, — поговорить со мной о ней.

Эверту Гренсу стало не по себе. Моральные обязательства — этот козырь он берег на крайний случай. Сам комиссар ужасно не любил подобных разговоров, но это было единственное, что могло подействовать в сложившейся ситуации, где прочие аргументы звучали бы не более весомо, чем трель позолоченного колокольчика.

Женщина с серебристыми волосами как будто удивилась и немного смутилась. Во всяком случае, начала проявлять к комиссару хоть какой-то интерес.

— То есть это вы?.. ничего не понимаю. Но это случилось так давно, а вы пришли только сейчас?.. Есть что-то новое?

Смущения, удивления как не бывало. Теперь все это сменилось страхом.

— Что вам известно о Ханне такого, чего мы не знаем?.. Мы давно потеряли всякую надежду, но, когда, после стольких лет, какое-то шестое, родительское чувство подсказывает тебе, что случилось самое худшее… это ведь, так или иначе, означает, что все закончилось… Вы меня понимаете, комиссар?

Наконец она пригласила его в дом, — мимо заставленной, но убранной прихожей, кухни, которая выглядела так, словно в ней каждое утро пахло свежими булочками, мимо двух спален, — одна с супружеской кроватью, другая с обыкновенной. Достаточно было заглянуть в последнюю, чтобы понять, что здесь жила молодая девушка.

— Комната Ханны, — подтвердила хозяйка подозрения комиссара. — Как видите, ее детские игрушки, куклы до сих пор стоят на столе и полках, хотя Ханна давно выросла. Мы ничего не захотели здесь менять с тех пор, как она пропала.

Приемная мать девочки провела комиссара в гостиную и жестом предложила расположиться в дорогом кресле. Ее супруг появился в дверях с подносом, на котором дымились три чашки кофе. Гренс немного растерялся. Похоже, Ульсоны не сомневались в том, что ему известно больше, чем им.

— Когда она пропала?

— Что?

— Вы сказали, что она пропала.

— Да.

— Когда?

Женщина наклонилась вперед, внимательно вгляделась в лицо комиссара. Словно хотела понять, не шутит ли он.

— Разве не поэтому вы к нам приехали? Не потому, что знаете о ней теперь больше, чем тогда?

Она была права, при том что даже не представляла себе, насколько ошибалась. Эверт Гренс и в самом деле сидел в этом кресле, потому что узнал о девочке нечто новое. Но он явился сюда вовсе не для того, чтобы делиться этими сведениями. Во всяком случае, не раньше, чем сам поймет, как ими распорядиться, чтобы еще ближе подойти к Ханне Ульсон.

— И все-таки я хотел бы попросить вас рассказать все, что вам известно об этом. Я приехал к вам, чтобы предотвратить еще одно ее исчезновение, на этот раз окончательное. Ведь, если я вас правильно понял, ее здесь больше нет?

Мужчина и женщина снова переглянулись. Так общаются люди, прожившие вместе достаточно долгое время, — без слов. От их внимания не ускользнуло, конечно, что комиссар то и дело озирался по сторонам и заглядывал в другие комнаты, как будто искал что-то, чего никак не мог найти.

— Фотографии, вы их ищете?

Это впервые заговорил приемный отец. У него был теплый, внушающий доверие голос, какой хотел бы иметь сам Гренс. Приветливый без подхалимства и с естественным достоинством. Таким людям нет необходимости кричать.

— Она уничтожила их все, те, где была одна, и с нами. Даже в этой комнате, где мы обычно сидели вместе. У нас было много фотографий, и не осталось ни одной.

Гренс еще раз огляделся — картины, побрякушки, вышивки в рамочках. Все что угодно — только не портреты самого дорогого существа.

— Только пару лет спустя Ханна начала задавать вопросы. Почему — мы не знаем. Может, ей кто-то что-то сказал, в игровом парке или школе. Или вдруг пробудилась память, которую она столько лет безуспешно пыталась разбудить.

— Кто я?

Она могла выразить это как-то по-другому, но ставила вопрос именно так, что каждый раз пробирало меня до костей.

— Ты наша девочка, наша дочь, — отвечал я ей.

Потому что для нас это действительно было так.

— А кем я была раньше? Чьей дочерью я была тогда?

— И вот когда она еще немного выросла и стала спрашивать еще чаще, лет в восемь или девять, мы наконец рассказали, как все было. Что от той ее жизни ничего не осталось. Что все, так или иначе связанное с ее прошлым, ушло бесследно, что так бывает всегда, когда человек обретает новый дом таким способом, каким это сделала она. Это примерно тогда она перестала называть нас «папа» и «мама», только «Тумас» и «Анетта». При этом она не обиделась, не обозлилась. Никакой мести или чего-то такого… Она стала смотреть на нас другими глазами — только и всего.

Гренс и сам когда-то потерял ребенка, так и не родившегося, и помнил, как это тяжело. Но мог только догадываться о том, каково приходилось в такой ситуации людям, которые прожили с ребенком столько лет и вырастили его.

— Она осознала, что не всегда была Ханной Ульсон, и мы далеко не сразу смогли убедить ее в том, что действительно не знаем, как ее звали раньше. Что нам вообще ничего не известно о ее прошлом. Ничего, кроме того, что она оказалась у нас, пережив какое-то сильное душевное потрясение. Что с ней случилось нечто, вследствие чего она лишилась родителей. Что следы ее прошлой жизни стерты, что сейчас у нее ничего нет, кроме настоящего. Однажды ночью, когда мы спали, — после очередного вечера вопросов, на которых у нас не было ответов, — она уничтожила все фотографии. Изрезала ножницами, спустила в унитаз. Сожгла в бочке за домом, в которой мы обычно сжигаем ненужные бумаги. «Это была не я» — так спокойно она объяснила это за завтраком. А потом добралась и до негативов, которые хранились в шкафу в подвале. «Если меня той больше нет, снимков тоже не должно быть». Конечно, мы пытались фотографировать ее снова, но она не шла ни на какие уговоры. И знаете… небольшое удовольствие смотреть потом на снимки, если тебя насильно ставят перед камерой. Но одна фотография все-таки уцелела. Вот она…

Приемный отец достал из заднего кармана брюк бумажник. Фотография лежала в одном из многочисленных кармашков, свернутая в несколько раз. Маленькая девочка, она выглядела в точности такой, какой запомнил ее Гренс в день расставания.

— Эту я хранил в бумажнике, поэтому Ханна до нее не добралась. Самая первая ее фотография, которую я сделал, — в тот день, когда она впервые появилась в этом доме.

Малышка улыбалась в камеру, еще не подозревая о том, что прибыла в дом, где ей предстояло вырасти. Или все-таки что-то такое предчувствовала, понимала уже тогда? Потому что улыбалась по-настоящему, — осмысленно и искренне. Как человек, который долгое время жил под гнетом несчастий и страха и только теперь получил наконец возможность расслабиться.

— Зана.

— Что вы сказали?

— Это ее прежнее имя, Зана Лилай.

Приемные родители снова переглянулись — диалог без слов. Гренс спросил себя, как изменилась приемная дочь в их глазах после того, что они узнали ее прежнее имя. Стала менее загадочной? Или теперь они считают ее своей лишь отчасти? А может, все это вообще не играет никакой роли? Теперь, по крайней мере, они могли бы ответить на один из ее многочисленных вопросов.

— Зана?

— Да.

— Это так ее звали до нас?

— Да, в том числе и в течение тех недель, когда она находилась под моей опекой.

— А ее… родители? Лилай, вы сказали… Трагедия, о которой мы ничего не знаем.

— Обещаю рассказать все в следующий раз, когда найду ее. Я ведь именно потому сюда и приехал. Мне нужно знать, где она, потому что… в общем, я за нее беспокоюсь. Потому что ей снова угрожает опасность.

Они не то чтобы не доверяли ему. Дело скорее было в том, что Ульсоны сами испытали сильное потрясение. Приемные родители Заны поднялись одновременно, — они, как видно, подсознательно синхронизировали свои действия за десятилетия совместной жизни, — и, как по команде, направились в сторону террасы и сада за домом. Оба шли по траве босиком, на некотором расстоянии друг от друга, тем не менее вместе. Гренс посмотрел на позолоченные часы, громко тикающие на стене, — это должно было занять некоторое время. По возвращении супруги выглядели уставшими, как будто совершили прогулку в свое прошлое.

— Комиссар должен извинить нас…

Женщина, которая долгое время была бездетной, ставшая «мамой», а потом снова всего лишь «Анеттой», теперь говорила тише, — голые мысли, не наполненные энергией:

— …но вы начали с того, что ей угрожает смертельная опасность, — до того, как мы узнали ее прежнее имя.

— Вам не в чем передо мной извиняться. Я прекрасно вас понимаю.