Чёрная жемчужина Аира Зелинская Ляна
Для рабынь ношение тийона в Альбервилле было обязательным, чтобы белые господа могли запросто отличить их от свободных женщин. Летиция хотела возмутиться, но поняла, что это бесполезно, да и главное, на что она должна сейчас потратить силы, это не на спор со служанками — надо придумать, как обмануть мсье Жерома и сбежать отсюда. Она с ужасом прислушивалась к звукам за дверью, боясь, что вот он снова войдёт со своим кнутом, но её похититель так и не появился. С одной стороны, это было хорошо, но с другой — ожидание смерти хуже самой смерти. День прошёл, село солнце, и на Летицию опять накатила волна паники. А если он придёт ночью, пока она спит? И откуда только силы взялись — она придвинула к двери тяжёлый деревянный комод и водрузила на него стул. По крайней мере, мсье Жером уж точно не войдёт незамеченным!
Второй стул она поставила рядом и спрятала под подушку осколок кувшина — своё единственное оружие, а затем долго лежала, боясь сомкнуть глаза и прислушиваясь к тишине дома. На улице пели цикады, светлячки мерцали в ветвях деревьев призрачным облаком, и где-то ухал болотный филин, но дом не издавал ни звука. Видимо, мсье Жером так и не вернулся.
У Летиции было предостаточно времени, чтобы обдумать всё, что произошло. Теперь многое для неё стало ясным. Во-первых, то, что появление мсье Жерома ещё там, в Марсуэне, не было случайным. Яснее ясного, что туда его послал дядя Готье. Зачем? Затем, чтобы убрать никому не нужную претендентку на третью часть плантации. Не исчезни она тогда из дома Антуана Морье — нашли бы её с перерезанным горлом, и все бы подумали на Одноглазого Пьера. Умно, ничего не скажешь!
А она убежала и спутала планы мсье Жерому и дяде заодно. Но, как оказалось, у дядюшки был припасён и план Б. Она-то, дурочка, верила тому, что он говорил! Так, может, и дед Анри никакой не сумасшедший? Может, всё это выдумала змеиная семейка, которая с первого дня хотела от неё избавиться?
Летиция лежала, не раздеваясь, и спать не могла. Ворочалась с боку на бок, понимая, что теперь, когда её имя опорочено, когда её выставили соучастницей преступления, никто и в самом деле не придёт ей на помощь. Хотя, может быть, Жильбер Фрессон? Раз он был достаточно безумен, чтобы предложить ей побег в Старый Свет без единого луи, то может, и в историю, сочиненную мерзким сыщиком, не поверит?
Ах, хоть бы не поверил!
Увы, как бы ни странно это выглядело, но мсье Жильбер был сейчас её единственной надеждой на спасение. Сейчас, в темноте и тишине, немного успокоившись и упорядочив мысли, она вспомнила все подробности того, что произошло на балу. И всё случившееся показалось Летиции очень странным. А ещё нереальным и каким-то далёким, как будто всё это произошло не с ней. Она пыталась понять, что во всём произошедшем вчера было не так, но мысли помимо её воли вдруг потекли совершенно в другом направлении. Она вспомнила Эдгара Дюрана, их танец, его голос и руки, обнимавшие её…
…и незаметно погрузилась в сон.
Луна ушла…
И ночь, будто чёрный ром в бокале — жаркая, пряная, сладкая, пахнущая карамелью и гвоздикой. Густой воздух застыл, даже цикады затихли. Вот и наступило её время…
Она опускает ноги на циновку… и всё меняется…
Тело наливается звериной силой, и весь мир — ощущения, запахи, звуки — усиливаются разом и обрушиваются на неё. Ночь полна жизни, той жизни, о которой она и не знала до сих пор…
…у края залива возятся выдры, шлёпая по мягкому илу…
…попискивают летучие мыши, деля добычу в ветвях старого платана…
…опоссумы возятся в траве, и бругмансия* под окном источает дурманящий аромат, от которого снятся очень странные сны…
*бругмансия — тропическое растение, родственник дурмана, цветёт ночью, его аромат способен вызывать галлюцинации.
Она бесшумно идёт по деревянному полу, проскальзывает сквозь решетку на окне, и вот под лапами уже мягкий дёрн, покрытый подушкой мха. Дом тёмен и тих, и стоит у самых болот. Банановая рощица обрывается у забора, а дальше — непроходимые мангровые заросли. Но ей в другую сторону — туда, к бисеру ночных огней города, на рю Гюар…
Фонарь над входом в дом Дюранов окружён живым ореолом мотыльков, и от их хаотичного движения причудливо танцуют на стене маленькие тени. Она идёт вокруг дома, дальше — вверх, на крышу каретного сарая, и уже оттуда — в окно, в спальню…
Он спит на кровати.
Кисейный полог завёрнут и привязан к резному столбику, и простыни сбиты, словно он метался во сне. На его лице несколько ссадин, и меж бровей залегла хмурая складка, словно и сейчас, во сне, он напряжённо о чём-то думает.
Где-то внутри неё глухо и ритмично начинают стучать барабаны. Гулким пульсом они колотятся, словно настоящее сердце, качая по её венам ненависть и ярость.
«Ты должна убить его…».
Этот голос внутри — он управляет её волей.
И от этих слов, словно от глотка обжигающего пимана*, по крови растекается пламя, требующее только одного — запрыгнуть на кровать, выпустить когти и порвать ему горло… Влезть в его сон, в его голову, в его мысли, заставить его почувствовать весь ужас того, что она может с ним сделать, заставить его сойти с ума…
*пиман — ром, настоянный на 21-ом перце, используемый в ритуалах вуду.
Перед её глазами проскальзывает видение: белые дорожки муки на песке, словно змеи, сплетаются в причудливое сердце — это веве, и сверху на него падают капли рома, белые крупицы сахара и цветы франжипани. Подношения духам… И посреди огней, прямо на песке, танцует босая женщина, плавно покачивая бёдрами. На её шее — разноцветные нитки бус, волосы украшены цветами, и красная юбка собрана в кулак, так что видны стройные ноги.… Она оборачивается и смотрит. И эта женщина удивительно похожа на неё саму.
Но это не она…
«Сделай это!».
Голос приказывает, требует, он неумолим…
«Ты должна убить его!».
И она подчиняется этому голосу, подходит к кровати ближе. Ещё ближе… Лапы опускаются на простыню у плеча, она смотрит не отрываясь, и сейчас его лицо уже на расстоянии вытянутой руки.
«Ну же, ещё немного!».
Ритм нарастает, голос в её голове бьётся в ритуальном танце, заставляя склоняться всё ниже и ниже. Она всматривается в его лицо и понимает, что рада, безумна рада его видеть, что она скучала, и сейчас ей так больно…
Ритм почти оглушает, толкая ей вперёд, но на самом краю она замирает.
Она не может…
Не может его убить.
Она смотрит на него долго, неотрывно, а потом медленно дотрагивается до его щеки. Ей нужно ощутить это прикосновение, хотя она знает, что ощутить его невозможно. Но желание так сильно, что побеждает голос в её голове, и тот звучит всё глуше…
Гаснут огни ритуального костра, исчезает женщина в красном платье. Сгусток тьмы превращается в её руку, и она касается его щеки тыльной стороной ладони, гладит пальцами висок, видя, как разглаживается между бровей складка. Его губы трогает чуть заметная улыбка, и он шепчет:
— Летиция… Летти…
От этих слов барабаны в её голове умолкают совсем, исчезает ярость и звериная сила, пальцы наполняются настоящим теплом и начинают ощущать прикосновение к его коже.
У него есть невеста — но сейчас… сейчас он принадлежит только ей.
Она внезапно наклоняется и целует его в губы.
И не успевает отпрянуть, потому что его губы снова выдыхают её имя и отвечают поцелуем. Она чувствует всё, как будто наяву: как его пальцы зарываются в её волосы, и он рывком подаётся навстречу. Мгновенье — и он крепко обнимает её за талию второй рукой, тянет на себя и опрокидывает спиной на кровать. И прежде чем она понимает, что произошло, он перехватывает её запястья, вминая руки в подушку над головой, и всматривается в темноту её лица. Вряд ли он что-то видит, но ему и не нужно. Он и так знает, кто она.
— Ты пришла…
И целует её снова: сначала нежно, а потом жадно, грубо, почти до боли, и снова нежно, ловя ответные поцелуи. А она отвечает, так же страстно, как в тот их самый первый раз, и тянется к нему, даже не пытаясь освободить руки, и неважно, что ей не вырваться, она и не хочет вырываться.
Это ведь всё во сне… Тяжесть его тела, этот сводящий с ума шёпот, и его губы у неё на шее. Всё во сне…
И она не хочет просыпаться!
Он прижимается щекой к её щеке, и исступлённо шепчет, касаясь губами уха:
— Только не уходи… Летти… Прошу, не уходи…
Её разбудил грохот падающего стула, скрип и гортанный женский вопль.
Летиция вскочила, спросонья не понимая, что происходит и где она. Нуньес, открывая дверь, видимо, навалилась всем телом, сдвинула комод и вошла, уронив стул. Но сейчас она словно увидела привидение. Застыла посреди комнаты, выпучив глаза так, что они вылезли из орбит, обнажив белки в красных прожилках. А потом бросилась прочь из комнаты с криком «экбалам», даже не заперев дверь.
Летиции не нужно было приглашение — она нацепила башмаки и рванула к открытой двери, вылетела в коридор и бросилась туда, где виднелось пятно света, всё равно куда, пусть это хоть окно — она и в окно выберется. Сбежала по трём ступенькам вниз и оказалась на кухне. Что-то булькало в кастрюле, и на обсыпанном мукой столе лежали раскатанные лепёшки. А за плитой виднелась распахнутая дверь, за которой светило утреннее солнце.
Пять шагов до двери и дальше скрыться в зарослях...
Но сбежать с крыльца она не успела: чьи-то сильные руки схватили её поперёк талии и дёрнули назад так, что вышибли из лёгких весь воздух.
— Далеко ли собралась, пташка? — раздался над ухом голос мсье Жерома, и её окатило табачным духом.
В этот раз он не стал церемониться и вывернул ей руку так, что она едва не взвыла от боли, а затем поволок обратно в комнату. От обиды и злости ей хотелось вцепиться ему в лицо, укусить, ударить, лягнуть, но он схватил её другой рукой за волосы и держал крепко — не вывернуться. Распахнул дверь пинком и, втолкнув её в комнату, запер.
А потом она слышала, как хлестал кнут у неё под окнами, и как рыдала и выла Нуньес, умоляя хозяина пощадить её, но он был непреклонен. И Летиции казалось, что эту порку он устроил специально для неё, чтобы она видела и слышала, что будет, если она ослушается. Но как бы ни было ей страшно, ужас внутри неё мешался с яростью и злостью. И с мыслью о том, что как только мсье Жером войдёт в эту комнату, она перережет ему горло, Летиция достала спрятанный под подушкой осколок кувшина и положила его в карман. Если мсье Жером хотел этим научить её смирению, то получил ровно обратный эффект — она возненавидела его ещё больше и решила сбежать любой ценой.
Он вернулся, держа в руках окровавленный кнут, бутылку, свечу и какой-то свёрток. Из-за пояса у него теперь торчал ещё и пистолет, а брюки были испачканы грязью, и мысли одна хуже другой полезли Летиции в голову.
— Ну здравствуй, пташка, что же ты меня не дождалась? Решила упорхнуть? — улыбнулся он криво. — Вижу, ты совсем не рада меня видеть?
Летиция молчала. Ждала, что же он скажет дальше.
— Меня это не пугает, я терпеливый, — ответил он, наливая в стакан воду и какую-то жидкость из бутылки. — Вот, выпей это.
— Что это? — напряжённо спросила Летиция, отгораживаясь стулом от своего тюремщика.
— Немного «чёрной пыли», немного бурунданги* и немного рома, — ответил он, прислоняясь плечом к комоду. — Сегодня мы сядем на пароход и поплывём в верховья Арбонны, моя пташка. И мне нужно, чтобы ты в дороге вела себя, как хорошая рабыня, и не вздумала снова сбежать. А вот это тебе поможет, — он подвинул стакан в её сторону, — пей.
*бурунданга — скополамин, вещество, получаемое из бругмансии, способно полностью подавлять волю человека и делать его покорным.
— А если не буду? — с вызовом спросила Летиция, нащупывая сквозь складки платья осколок кувшина.
— Будешь, куда же ты денешься! — он снова усмехнулся, так, что обнажились его жёлтые от курения зубы. — Ты ведь не знаешь, но до того, как пойти служить в полицию, я был охотником за беглыми ньорами, — мсье Жером многозначительно похлопал ладонью по рукояти кнута, — я умею укрощать строптивцев. Ты же не глупая, моя пташка... Ты ведь понимаешь, что я знаю сотню способов, как заставить тебя это выпить. И порка, которую ты только что слышала, это самое меньшее, чего заслуживает строптивая рабыня. Так что пей, и мы поедем. Или я залью это тебе в глотку сам.
— Зачем нам плыть в верховья Арбонны? — спросила Летиция, стараясь оттянуть неприятный момент и понимая, что выпить эту гадость ей всё равно придётся.
— Я купил дом и землю в соседнем округе, там мы и будем жить. Вместе. Растить хлопок… Или кофе. Видишь ли, я теперь в отставке, а твой дядя всё это время весьма щедро оплачивал мои услуги, так что я скопил деньжат, завел дюжину рабов — я не беден, и уж всяко лучше твоего казнокрада Морье, — усмехнулся снова мсье Жером, — я женюсь на тебе.
— Что?! — у Летиции даже дыхание перехватило.
Мсье Жером размотал свёрток, достал оттуда щипцы и клеймо, положил их на комод и красноречиво посмотрел на Летицию.
— Я дам тебе выбор из трёх вариантов: мы идём к алтарю и ты добровольно говоришь «да», становишься моей женой и добропорядочной хозяйкой в моём доме, родишь мне детей, или ты говоришь «нет», я ставлю на тебя это клеймо и продаю торговцу рабами по сходной цене, а дальше тебя ждёт незавидная судьба.
— А третий вариант? — спросила Летиция, понимая, что, наверное, он ещё хуже первых двух.
— Третий? — он усмехнулся снова. — Я сделаю то, что попросил меня сделать твой дядя Готье, щедро при этом заплатив — отвезу тебя в Панчак и брошу в болото к аллигаторам. Ну, так что ты выберешь? Стать моей женой или…
Он многозначительно повертел в пальцах клеймо.
— Стать твоей женой, — хрипло ответила Летиция.
— Тогда пей, — он толкнул стакан, и тот, проехав по столу, остановился прямо у пальцев Летиции.
Однажды я распорю ему горло теми самыми когтями…
Она взяла стакан и залпом выпила содержимое.
Глава 20. Неожиданные находки
Эдгару показалось, что в этот раз Бенье смотрел на него даже с каким-то сочувствием.
Видимо, история о том, что произошло на балу, уже разлетелась по городу со всеми подробностями и наверняка дошла до ушей всезнающего детектива. Именно поэтому появление Эдгара с утра второй день подряд не было для него удивительным.
— К сожалению, мсье Дюран, я не могу выполнить вашу просьбу и найти мадам Морье, — со вздохом ответил детектив. — И боюсь, у меня для вас плохие новости… — он посмотрел в почти пустую чашку и повертел её так, что кофейная гуща осела на стенках причудливыми узорами. И словно разглядев ответ именно там, Бенье продолжил: — Скорее всего, мадам Морье больше нет в живых. Во всяком случае, полиция рассматривает именно эту версию.
— Что? Нет в живых? С чего они это взяли? Да, она сбежала, но это ещё ничего не значит, я же…
Я же видел её этой ночью!
Эти слова едва не сорвались у Эдгара с губ, но он вовремя осёкся. Если рассказать о том, что именно он видел этой ночью, детектив, пожалуй, перестанет выполнять его поручения, посчитав клиента сумасшедшим. Но он не сумасшедший. И даже не начинает сходить с ума. В этом Эдгар теперь окончательно убедился. У того, что он увидел нынешней ночью, у того, что почувствовал, была совсем иная природа, нежели безумие.
Он знал, что она появится. Та-что-приходит-по-ночам. Какое-то внутреннее беспокойство глодало его весь вечер, быть может, чутье, а может, наступающая ночь была слишком уж душной и влажной. И когда окончательно стемнело, он выпил крепкий кофе и направился в спальню.
Зарядив пистолет, Эдгар положил его под подушку и лёг не раздеваясь. Пытался не заснуть и всё думал о разном, временами проваливаясь в дрёму куда-то между сном и реальностью. И в один из таких моментов вдруг ощутил на себе тот самый тяжёлый взгляд — это сгусток тьмы смотрел прямо на него из глубины комнаты.
Он ждал её. И она пришла.
Эдгар лежал не шевелясь, напряжённо сжимая пальцами рукоять пистолета. Он принял решение, что сегодня поставит точку в этой истории. Ему нужно лишь подпустить её поближе. В прошлый раз он смог её ранить, а сегодня он её убьёт.
Она подошла. Эдгар не видел и не слышал этого, но ощущал её приближение нарастающей волной страха в груди и гулким ритмом барабанов, что зародился в его голове. Он лежал неподвижно, изображая спящего и ожидая, когда же она нападёт, но ничего не происходило, а потом…
Потом он ощутил лёгкое прикосновение. Казалось, это всего лишь ночной бриз, что колышет занавеси на окнах, но потом до его лица дотронулись тёплые пальцы, и пахнуло лимонной вербеной. И страха не стало…
Её имя сорвалось с губ само собой, потому что он изо всех сил хотел, чтобы это было правдой. Чтобы это была, и правда, она. Не призрак, не фантом, не игра его воображения или припадок безумия.
Летиция…
И, словно откликнувшись на это призыв, она его поцеловала. Она была совершенно реальна: живая, тёплая и такая желанная, что всё в этот миг потеряло значение. Пальцы разжали рукоять пистолета, и он рванулся навстречу темноте.
Он не сошёл с ума, нет. Её запах, вкус её кожи, контур лица, которое он гладил пальцами — он узнает его даже с закрытыми глазами. Узнает кончиками пальцев, узнает губами… Её запястья с тонким браслетом — он вспомнит их на ощупь, только нужно её найти.
Она исчезла так же внезапно, как и появилась, а он очнулся только под утро. Пистолет валялся на полу, постель была смята, и казалось, что это он просто метался во сне…
Но Эдгар знал — она была здесь. Точно была. И, едва проглотив завтрак, он помчался к Бенье с просьбой перевернуть к чертям весь Альбервилль и найти её. И плевать, кто она такая: мошенница или мадам Морье — ему уже всё равно. Она нужна ему. Кем бы она ни была.
— Так с чего вы взяли, что её нет в живых? — настойчиво переспросил он у сыщика, рассматривающего кофейную гущу с видом знатока.
— Я только что вернулся из участка. Вчера на болотах нашли останки человека, а рядом то самое платье, в котором мадам Морье была на балу. Жёлтое. По нему и опознали в основном. В участке мне сказали, что с телом разделались животные, и мало что осталось, но обрывки платья и туфлю опознали мсье Готье Бернар и его дочь.
— Не может этого быть! Да и что ей делать на болотах? — хрипло переспросил Эдгар. — Это какая-то ошибка!
— В полиции полагают, что она хотела бежать из города. Там неподалёку лодочная пристань и переправа через Арбонну. За пяток луи перевозят даже беглых. Возможно, она хотела незамеченной перебраться на левый берег. Там ведь уже другой округ. Жандарм, который охранял переправу, сказал, что видел женщину в жёлтом платье и в плаще в ночь бала. Так что, увы, сомнений почти нет.
Эдгар вышел от Бенье, сел в коляску и сидел до тех пор, пока возница не обернулся проверить, чем же там занят его пассажир. А пассажир просто сидел, смотрел в одну точку на мостовой и понимал, что вот сейчас в его жизни всё почти так же, как в тот день, когда он потерял семью. И он чувствует только пустоту и боль, может, не так остро, как тогда, но почти так же безысходно.
Он провёл день в текущих хлопотах, стараясь занять себя какими-нибудь делами, лишь бы отвлечься от тягостных мыслей. Проводил мсье Обьера с женой на пристань — они отплывали на плантацию. И прощаясь, Рене произнёс негромко, так, чтобы не слышала Полин:
— Флёр уехала в поместье. Я буду у Лаваль завтра… Так мне поговорить с её отцом? Ты не передумал?
Эдгар посмотрел на друга так, словно тот был из стекла, и криво усмехнулся.
— Поговори. Хуже уже не будет.
А сам подумал, что сейчас ему хочется просто напиться до беспамятства, чтобы перестать ощущать боль и бессмысленность всего, что он делает. Он вернулся к дороге, поймал возницу и, сев в коляску, бросил коротко:
— В банк.
— К Фрессонам? — уточнил возница.
Эдгар достал из кармана расписку на хранение ценностей, взятую у мсье Бланшара, и прочитал заголовок: «Банк Легран».
— Нет, к Легранам.
В банк он попал уже почти к закрытию и, глядя на трёхэтажное здание с мраморными колоннами у входа, подумал: странно, что отец оставил расписку на хранение мсье Бланшару, неужели он настолько не доверял всем вокруг?
Его встретил управляющий и проводил в хранилище, долго рассматривал расписку и печать, сравнивал ключи от замков на сейфе и, наконец, удостоверившись, открыл свой замок, и ушёл, оставив клиента в одиночестве.
Эдгар взломал печать отца, повернул ключ во втором замке и открыл дверцу. В сейфе лежала деревянная коробка — в таких обычно перевозят бутылки дорогого виски. Эдгар поставил её на стол и отбросил крышку — внутри обнаружились три мешочка из чёрного бархата, затянутых шнурками. В одном оказались золотые серьги с аметистами, браслет и кулон, принадлежащие его матери. Она надевала их редко, по большим праздникам. И Эдгар подумал, что, наверное, стоит их забрать отсюда и переговорить с Эветт: быть может, удастся их выгодно заложить, чтобы расплатиться с некоторыми долгами.
С этой мыслью он развязал второй мешочек. Каково же было его удивление, когда из мешочка на дно ящика выпало кольцо. Судя по размеру, явно женское. Судя по форме и камню...
…помолвочное кольцо?
— И как это понимать? — произнёс Эдгар вслух.
Он поднял кольцо двумя пальцами, с удивлением разглядывая на просвет. Изящная работа, большой камень, довольно дорогое. На внутренней стороне выгравировано название известного ювелирного дома из Реюньона.
И чьё же оно?
Мадам Дюран носила на пальце оба кольца: и обручальное, и помолвочное. И если это не её — тогда кому оно предназначалось?
Эдгар повертел его в руках и положил обратно в мешочек, обдумывая: стоит или нет поинтересоваться об этом кольце у мадам Дюран. Хотя, пожалуй, лучше спросить у Шарля. И в любом случае нужно оценить кольцо у ювелира.
Он открыл третий мешочек и вытряхнул его содержимое на руку. И вот тут его удивление достигло своего апогея.
Ему на ладонь выкатилась жемчужина. Настолько большая, что таких размеров жемчуга Эдгару в жизни видеть не доводилось. Удивительными оказались не только размер, но и цвет, и форма. Жемчужина была идеальной. Абсолютно правильной формы, гладкая, чёрная, с переливами зелёного перламутра, который, казалось, сиял откуда-то из её глубины. Такой камень мог стоить целое состояние. И уж точно его стоимость могла покрыть все долги плантации.
Отец ведь мог её продать…
Но долги всё ещё были там, а жемчужина — здесь…
И никогда раньше Эдгар не слышал о ней ничего, и никто не говорил в семье о её существовании. Но выходит, что отец о ней знал. И прятал здесь. Где он вообще её взял? Он сам её сюда положил, но не сказал о ней ни мадам Дюран, ни братьям, и даже не попытался продать, чтобы покрыть долги. Или мадам Дюран всё-таки что-то знает о ней? Непонятно только, почему в семье все о ней молчали.
Эдгар ещё раз посмотрел на переливы перламутра и внезапно подумал, что в свете этой находки название поместья, основанного дедом Гаспаром, теперь выглядит совсем не случайностью.
Стоило бы сходить к ювелиру, чтобы оценить этот камень. Продать его и вот оно — решение всех проблем.
И Эдгар подумал, что не стоит идти с ней к ювелиру здесь, в Альбервилле. Если и оценивать, то только в столице. Не стоит здесь каждому знать, что у него есть настолько дорогой и редкий камень, да ещё и невесть откуда взявшийся.
Но, покатав жемчужину на ладони, глядя, как переливается её поверхность жидким серебром, как исходит от неё какое-то густое тепло, словно она живая, он почему-то передумал это делать. Ему вдруг стало жаль расставаться с настолько прекрасной вещью, и он даже сам себе удивился — никогда не испытывал тяги к предметам роскоши.
Он аккуратно сложил в мешочек жемчужину и драгоценности матери, забрав только кольцо, запер всё, опечатал и позвал управляющего. Пожалуй, со всем этим стоило разбираться по порядку и начинать нужно с кольца.
Эдгар вышел из банка — на рю Верте уже сгущались сумерки, стало прохладнее, и он решил пройтись немного, чтобы остудить голову. Эти неожиданные находки немного отвлекли его от тягостных дум о Летиции. Ему не хотелось возвращаться домой и снова подниматься в спальню, туда, где ещё вчера он держал её в своих объятиях, пусть и не совсем по-настоящему. Эти воспоминания были мучительны, и он специально шёл не торопясь.
Когда Эдгар свернул с ярко освещённой рю Верте на рю Гюар под сень старых деревьев, ему показалось, что кто-то идёт за ним — он почувствовал спиной взгляд. Тот самый, накатывающий тяжёлой волной страха. Взгляд Той-что-приходит-по ночам. Послышались шаги. Но обернуться Эдгар не успел. Где-то на краю поля зрения мелькнула чёрная тень, а затем боль взорвалась в голове яркой вспышкой, и он упал без сознания почти у самой калитки собственного дома.
Он очнулся от того, что кто-то прикладывал к его лбу мокрое полотенце. Открыл глаза и увидел над собой чёрное лицо Нила. На фоне горевшего сзади канделябра седые волосы слуги показались Эдгару ореолом, что рисуют в храме вокруг голов святых.
— Вряд ли я в раю, — хрипло произнёс Эдгар, убирая полотенце.
— Ох, слава отцу небесному, очнулись! — Нил облегчённо вздохнул и принялся причитать: — И перепугался же я, насилу дотащили мы вас с кухаркой. Ну хоть только ограбили вас, слава богу, а ведь и убить могли! Что-то развелось в нашем квартале лихоимцев, раньше-то тихо было… Да полежали бы вы, массэ Дюран!
Но Эдгар уже сел, держась за затылок левой рукой — под пальцами явно ощущалась шишка величиной с куриное яйцо, и голова болела в месте ушиба. Здорово же его приложили! Почему-то сразу вспомнилось, как после встречи с Марией Лафайетт он очнулся утром на кладбище без ботинок, часов и денег.
Твою же мать! Кольцо!
— Кто-то ограбил тебя один раз — он подлец, но второй раз подряд — ты сам дурак! — пробормотал Эдгар, спешно выворачивая карманы.
Ясно же, что кто-то проследил за ним от самого банка. Может, возница? Хотя нет, вряд ли…
Каково же было его удивление, когда на месте оказался не только бархатный мешочек с кольцом, но и бумажник. И хотя в нём явно кто-то рылся, но деньги не пропали. Вообще ничего не пропало. Эдгар посмотрел на Нила и потёр ладонью лоб. Можно сказать, он легко отделался. И если бы не тупая боль в затылке, то и переживать было бы не о чем.
— Ты кого-нибудь видел? — спросил он слугу, но Нил лишь покачал головой.
— Я вышел фонарь зажечь, а кто-то стоял там, над вами, видимо. Кто-то весь чёрный. Меня увидел и метнулся в кусты, но я не разглядел его — плохо у меня с глазами-то уже, — вздохнул Нил, — я пока палку взял да подошёл, никого уж не было. Только вы лежали прямо у калитки.
Может, это выходка Филиппа Бернара? Подослал кого-нибудь. Уж с него станется — мстить таким странным образом. Хотя… Он бы, скорее, стреляться надумал. Да и с другой стороны, с чего бы тогда нападающему рыться в его бумажнике? Тот, кто сделал это — явно что-то искал.
И поразмыслив немного, Эдгар пришёл к единственно возможному варианту — жемчужина. Похититель искал что-то конкретное. Видимо, управляющий знал о том, что хранится в сейфе Дюранов и послал кому-то весточку. Или…
Кто-то всё время за ним следил. Не зря ведь ему казалось. Может, и в самом деле следили, может, знали и про банк, и про то, что там хранится? Потому похититель и не взял кольцо? А если так же следили и за его отцом? Тогда понятна его паранойя, о которой упоминал мсье Бланшар.
И предположения Бенье о том, что Огюста Дюрана убили, теперь превращались почти что в факт.
— Завари-ка мне кофе, да покрепче, а ещё — принеси свечей, — Эдгар встал, отдал распоряжения слуге и направился в кабинет.
Достал пистолет из запертого ящика и положил его на стол. Помнится, в тот раз он ему очень даже пригодился, а мало ли кто пожалует этой ночью.
Он вытащил папки, те, что привёз от мсье Бланшара, и разложил их на кожаном диване. Сегодняшняя ночь будет длинной…
В прошлый раз его разбирательство с архивом закончилось стрельбой и исчезновением портрета Марии Лафайетт, а позже ему стало не до бумаг. Но сейчас Эдгар подумал, что если где и искать ответы на все свои вопросы, то именно здесь, среди этих пожелтевших листов. В том числе и на вопрос о том, что же это за жемчужина. Ему повезло, что мсье Бланшар не выбросил архив деда Гаспара.
Бумаги от времени выгорели по краям, местами тронулись плесенью и слежались, и Эдгар принялся разбирать их очень аккуратно, стараясь не повредить. Раскладывал в две стопки: в первую — расписки, записи об урожаях и количестве проданного тростника или патоки, о покупке мулов и строительстве дома. В другую — купчие на рабов и те документы, которые могли иметь хоть какое-то значение в будущем.
И чем глубже он погружался в семейный архив, тем в более худшем состоянии были документы. Как будто до того, как попасть к мсье Бланшару, они хранились где-то в подвале или на чердаке, и не только плесень, но и мыши потрудились над нами на славу.
Эдгар чихал, мочил водой пальцы, чтобы лучше отделялись листы, пил кофе, тёр глаза и продолжал раскладывать бумаги по всей комнате — на столе, на полу, на креслах, но ничего стоящего пока не попадалось. Часы в гостиной пробили полночь, и Эдгар хотел уже бросить всё, но потом…
…потом он увидел портрет.
Ещё один портрет, только теперь уже нарисованный не рукой Огюста Дюрана. Очевидно, что рисунок принадлежал деду, ведь, судя по дате в углу листа, к тому моменту его отец ещё даже не родился. Эдгар поднял его осторожно, двумя пальцами, и обнаружил под ним ещё один, и ещё…
Последний был нарисован на странице, вырванной из судового журнала. Эдгар разложил рисунки поверх остальных бумаг и подвинул ближе канделябр.
С рисунков на него смотрела женщина необыкновенной красоты. Дед Гаспар рисовал гораздо лучше, чем сам Эдгар и его отец. И хотя время подпортило бумагу, по краям она порыжела и истерлась, но, кажется, узнать эту женщину Эдгар смог бы даже по тени. Он смотрел и не понимал…
А потом… Потом всё вдруг встало на свои места.
Эта женщина на портрете была похожа на Летицию точно так же, как дочь бывает похожа на мать. Или внучка на бабушку. И именно сейчас он понял, что видит совершенно явное сходство между этой женщиной с рисунка, Марией Лафайетт и Летицией. На одном из портретов с обратной стороны он нашёл надпись, сделанную размашистым почерком: «Руби».
Он снова потёр рукой лоб и усмехнулся.
Значит, вот какой видел её дед Гаспар? Ту-что-приходит-по-ночам? Вот за кем он охотился на болотах! Он видел Руби, его отец — Марию Лафайетт, а Эдгар видит Летицию… Он-то думал: что за странность? Но, выходит, все они связаны. И нет никаких сомнений — они родственники. А значит…
Его дед знал эту Руби, а отец — Марию Лафайетт. Но откуда? Кто они такие? Бернары? Тогда получается, что и Летиция на самом деле Бернар, а вовсе не мошенница, выдающая себя за их племянницу? Всё сходится…
Он вспомнил слова Эветт — «нечистая кровь всегда возьмёт верх». И вспомнил ту встречу с Летицией в детстве, на пароходе. Её мать — голубоглазая светлокожая блондинка, которая старательно пряталась под зонтиком от солнца и не снимала перчаток. А значит, «нечистая кровь» досталась Летиции от отца — Жюльена Бернара.
Эдгар собрал портреты, взял свечу и пошёл вниз, в каморку старого Нила. Он растолкал слугу и, поставив свечу на стол, положил рядом один из портретов.
— Ты видел когда-нибудь эту женщину? — спросил он, внимательно глядя на Нила.
Он видел, как у того задрожали руки. Старый слуга опустил голову и втянул её в плечи. Эдгар пододвинул стул, сел напротив и сказал тоном, не терпящим возражений:
— Расскажи мне всё, что ты знаешь о Бернарах и этой женщине.
***
Пароход неторопливо лопатил колёсами мутную воду, распугивая аллигаторов на илистых отмелях. Шарль Дюран стоял, облокотившись на перила, и молча курил сигару. Разглядывал пеликанов, облепивших ветви деревьев на левом берегу реки, и утлые домишки на сваях, что тут и там мелькали посреди частокола болотных кипарисов. На верхней палубе было немноголюдно: жара загнала белых пассажиров под тенты на второй палубе, а рабы плыли в трюме, где им и полагалось быть. Шарль достал фляжку и отхлебнул. Его одолевали разные мысли и они требовали некоторой подпитки ромом.
С рабами в этот раз ему повезло. Один из разорившихся плантаторов с верховьев Арбонны распродавал имущество, и Шарлю по сходной цене достался пяток крепких мужчин и две женщины. Конечно, этого мало, но больше ничего путного на рынке не нашлось. Остальное, что выставили на продажу — какое-то тощее отребье, которое и до плантации-то не дойдёт своими ногами. Хотя владелец и заявлял, что они худые, да жилистые, но Шарль знал — сдохнут сразу же, прямо в первый день на поле. А ему нужны работяги, а не тощие клячи, потому что он хотел порадовать племянника. Ему бы пару таких здоровяков, какие охраняют старого пирата Бернара — вот это было бы дело!
Эх, завалить бы старого поганца, а его рабов прибрать к рукам…
И под воздействием рома мысли Шарля плавно потекли в обычном русле — вернулись к тому, как сделать жизнь соседа невыносимой. Хотя на этот раз в его душе всё же на какое-то время наступило умиротворение. Сбылась его мечта — он самолично отделал Готье Бернара на балу, съездил прямо по его напомаженной адвокатской морде. Да ещё и его лощёному сыночку досталось. И эта мысль была чертовски приятной, совсем как глоток хорошего бурбона. Она согревала Шарля изнутри, заставляя пускать дым кольцами и думать о том, что всё не так уж и плохо. И хотя перемирие не состоялось, и Эдгар, судя по всему, расстроился, но…
В пекло мировую с этими сучатами! А с делами Эдгар и без этого разберётся — он ведь башковитый. Да и с Бернарами один бы чёрт ничего не сладилось, так чего и жалеть? У него сейчас другие заботы…
Шарль был уверен — как только Анри Бернар узнает о том, как всё повернулось, подвоха не миновать. Но он, Шарль Дюран, вовсе не дурак, чтобы ждать, пока сосед нападёт первым. Надо его упредить, не дожидаясь ножа в спину. Внезапность в таких делах — лучший друг, а в этих краях действует только одно правило: кто первый — тот и прав. Поэтому, как только они приплывут, он поставит ребят в ружьё и устроит трёпку старому пирату. Война есть война. А этот сучий сын Филипп бросил им вызов первым.
И если бы не Марсель, которому за каким-то чёртом приглянулась Аннет Бернар, Шарль бы, может, и вовсе укокошил бернарова щенка. Но его собственный сын будто чёрной пыли нанюхался и попутал ему все карты! Заявил, что хочет жениться на спесивой Аннет. Идиот! Большей дури от своих отпрысков Шарль в жизни не слышал. Чтобы кто-то из Дюранов женился на Бернарах? Да укуси его кайманова черепаха!
Но когда, наплевав на запрет отца, Марсель наутро попёрся в дом Бернаров, чтобы увидеть свою новую любовь, это чуть не закончилось трагедией. Потому что Готье окончательно перешёл черту, взял ружьё и выстрелил в Марселя из окна. Повезло этому идиоту, что адвокатишко так себе стрелок. Но спускать Бернарам такое дело с рук Шарль совсем не собирался.
Если тебя ударили по левой щеке — подставь правую и пробей сучёнку в печень!
Сына Шарль отправил на плантацию, предварительно добавив ему собственных тумаков и пообещав, что скормит его по частям аллигаторам, если услышит ещё хоть слово об Аннет. Но сейчас, спустя какое-то время после бала, идея с женитьбой на бернаровой дочке стала казаться Шарлю не такой уж глупой затеей.
А хоть бы вот назло Готье! Пусть утрётся!
Правда, при этом ему почему-то на ум приходила Летиция, а вовсе не Аннет. И Шарль не знал, почему он то и дело возвращается мыслями к племяннице Готье и думает о ней. И думает не так, как о шлюхах с Эспаланда Руж, с которыми проводил последние годы, а как-то совсем иначе. Вспоминая её лицо в мельчайших подробностях, и её голос. А ещё то, как она смотрела на его племянника Эдгара. И почему-то сегодняшняя новость о том, что её сожрали аллигаторы на болотах у переправы, расстроила Шарля сильнее, чем он ожидал. Жалко такую красавицу…
— Слышь? — рядом к перилам прислонился Грегуар.
Его ободранное в драке лицо сияло, как новенький экю, и было видно, что он просто лопается от желания рассказать какую-то сногсшибательную новость.
— Ну? Чего тебе? — буркнул Шарль.
— Ты должен это увидеть, — криво усмехнулся Грегуар, — клянусь своей флягой, тебе это понравится!
— Где увидеть?
— В трюме.
— И что, по-твоему, я там забыл? — Шарль щелчком запустил окурок в мутные воды Арбонны, всем своим видом выражая, что его отвлекли от очень важного дела, но тем не менее направился за сыном в трюм.
Внизу было сумрачно и затхло. По одну сторону от прохода лежали тюки, перевязанные сизалевыми веревками, по другую сторону — новые бочки для виски, а по центру проходил хлипкий настил, сквозь который видны были деревянные просмоленные лаги.
Они прошли вперед, к носу парохода, и доски под их тяжёлыми шагами жалобно заскрипели. Впереди, почти под капитанским мостиком, находилась большая площадка, устланная сухими стеблями осоки — место для перевозки рабов. Сверху сквозь щели в палубе сочились жидкие нити света, позволяя разглядеть ньоров, сидящих прямо на полу. Шарль прищурился: после яркого солнца верхней палубы здесь казалось совсем темно, но глаза постепенно привыкли.
— И за каким чёртом ты меня сюда притащил? — спросил он, разглядывая испуганные лица рабов.
Слева сидели ньоры, которых он сам купил на рынке, а справа ещё чьи-то, и именно к ним и направился Грегуар.
— Иди сюда, — произнёс он, хватая за руку какую-то женщину и приподнимая её с пола. — Посмотри, кого я нашёл…
Грегуар подтолкнул её к центру площадки, чтобы косой луч света упал на её лицо. Она безропотно подчинилась, подошла и встала, глядя в пол перед собой. Платье из холстины, на голове тийон… Шарль взял её за подбородок и повернул лицом к себе.
— Святые угодники! — произнёс он хрипло. — Да это же… Мать твою, да это просто чёртов праздник! Глазам не верю!
— И я не поверил, — усмехнулся Грегуар. — Но ставлю сто к одному, что это бернарова племянница.
— Хех! Та, которую аллигаторы вчера сожрали на болотах? — весело крякнул Шарль.
— Она самая!
— Выходит, что не сожрали? — он криво усмехнулся, жадно разглядывая безучастное лицо.
— Но видать собираются сожрать, — ответил Грегуар, — или что она ещё тогда здесь делает?
Шарль похлопал её по щекам, но девушка была словно во сне.
Читать бесплатно другие книги:
