Королева воздуха и тьмы Клэр Кассандра

Кристина удивленно моргнула и прыгнула со стола. — Конечно.

Она стукнулась о плечо Эммы, когда выходила за дверь, а затем Эмма осталась одна в офисе с дрожащей, но целеустремленно выглядящей Тессой.

— Эмма, — сказала Тесса, как только дверь закрылась за Кристиной. — Я хотела поговорить с тобой о Ките Эрондейле.

* * *

Кит пробирался по песку, его кроссовки уже промокли там, где прилив застал его врасплох.

Это был первый раз, когда он спустился на пляж рядом с Институтом без Тая. Он чувствовал себя почти виноватым, хотя, когда он сказал Таю, что прогуляется, Тай просто кивнул и сказал, что увидит его позже — Кит знал, что Тай хочет поговорить с Джулианом, он все равно не хотел мешать.

Было что-то успокаивающее в этом месте, где море встречалось с берегом. Кит давным-давно узнал на Теневом Рынке, что в мире есть «промежуточные» пространства, где легче творить определенные виды магии: середина мостов, пещеры между землей и подземным миром, пограничные земли между дворами видящих и невидимых. И сам Теневой рынок, между нисходящим и обыденным.

Линия прилива была таким местом, и из-за этого она чувствовала себя как дома. Это напомнило ему старую песню, которую он помнил, как кто-то пел ему. Это, должно быть, был его отец, хотя он всегда помнил ее женским голосом.

Скажи ему купить мне акр земли,

Петрушка, шалфей, розмарин и тимьян;

Между соленой водой и морским песком,

Тогда он будет моей настоящей любовью.

— Это очень, очень старая песня, — сказал голос. Кит чуть не споткнулся о камень, по которому он карабкался. Небо было темно-синим, усыпанным белыми облаками, и над ним на куче камней стоял Шейд. Он был одет в шероховатый тёмно-синий костюм с зашитым воротником и манжетами, его зелёная кожа резко контрастировала с ним.

— Откуда ты это знаешь?

Кит, который даже не подозревал, что напевал мелодию, пожал плечами. Шейд оставил свой обычный капюшон. Его зелёное лицо было морщинистым и добродушным, волосы вьющимися и белыми. Маленькие рожки торчали из его висков, загибаясь внутрь, как морские раковины. Что-то в нем показалось Киту немного странным. — Слышал это на рынке.

— Что ты делаешь без своей тени?

— Тай — не моя тень, — сказал Кит сердито.

— Мое извинение. Я полагаю, ты принадлежишь ему. — Глаза Шейда были серьезными. — Вы пришли, чтобы рассказать мне о том, как далеко продвинулся ваш дурацкий план воскрешения его сестры из мертвых?

Кит спустился сюда не для этого, но все равно оказалось, что он рассказал Шейду о возвращении Эммы и Джулиана (хотя он и не упомянул о Туле) и о визитах, которые они совершили на Теневой рынок в последовавшем хаосе, никто не заметил, что они ушли. Джулиан, обычно самый зоркий старший брат в мире, был без сознания, и даже сегодня он выглядел рассеянным и неустойчивым.

— Ты справился лучше, чем я думал, — нехотя сказал Шейд, смотря в море. — До сих пор. В основном ты получаешь легкие вещи. Есть еще кое-какие предметы, которые должны сбить тебя с толку.

— Ты говоришь так, как будто хочешь, чтобы мы потерпели неудачу, — сказал Кит.

— Конечно, хочу! — Рявкнул Шейд. — Тебе не следует связываться с некромантией! Это никогда никому не приносит пользы!

Кит попятился назад, пока его пятки не коснулись прибоя. — Тогда почему ты нам помогаешь?

— Слушай, есть причина, по которой я здесь, — сказал Шейд. — Да, Гипатия передала мне сообщение Тиберия, но я все равно направлялся в пещеру, чтобы присмотреть за тобой.

— За мной?

— Да, за тобой. Неужели ты всерьез думал, что я останусь здесь и помогу тебе с твоей дурацкой некромантией только ради того, чтобы оказать услугу Гипатии? Мы не настолько близки. Это Джем попросил меня присмотреть за тобой. Все Карстаирсы в долгу перед Эрондейлами. Ты знаешь.

Для Кита было странно, что кто-то будет беспокоиться о его защите только из-за его фамилии.

— Хорошо, но почему ты помогаешь нам с заклинаниями?

— Потому что я сказал, что защищу тебя, и я это сделаю. Твой Тай упрям, как все Блэкторны, а ты еще упрямее. Если бы я не помог вам двоим, то это сделал бы какой-нибудь другой колдун, которому было бы все равно, если бы вы оба пострадали. И нет, я никому об этом не говорил.

— Многие другие колдуны больны, — сказал Кит, понимая, что именно это казалось странным в Шейде. Он даже не выглядел немного больным.

— И я, возможно, тоже заболею, в конце концов, но всегда будут недобросовестные чародеи — чего ты скосил глаза, мальчик?

— Наверное, я думал, что ты не знаешь, что они нашли лекарство от болезни магов, — сказал Кит. — В Институте.

Это был первый раз, когда он увидел, как колдун выглядит по-настоящему удивлённым. — Нефилимы? Нашли лекарство от колдовской болезни?

Кит вспомнил, как его познакомили с идеей Сумеречных охотников. Не как люди, а как порочная, святая армия истинно верующих. Как если бы все они были похожи на Горация Дирборна, и ни один из них не был похож на Джулиана Блэкторна или Кристину Розалес. Или как Алек Лайтвуд, терпеливо держащий стакан воды с соломинкой в руке, чтобы его больной парень маг мог выпить.

— Да, — сказал он. — Джейс и Клэри собираются забрать его. Я позабочусь о том, чтобы ты его получил.

Лицо Шейда исказилось, и он повернулся так, что Кит не мог видеть выражения его лица. — Если ты настаиваешь, — хрипло сказал он. — Но убедись, что Катарина Лосс получит его первой, и Магнус Бейн. У меня есть кое-какая защита. Я еще долго буду в порядке.

— Магнус получит его первым, не волнуйся, — сказал Кит. — Он сейчас в Институте.

При этих словах Шейд резко обернулся. — Магнус здесь? — Он взглянул на Институт, где он сверкал, как легендарный замок на холме. — Когда он поправится, скажите ему, что я в пещере «Лестничный пляж», — сказал он. — Передай ему привет от Рагнора.

— Рагнор Шейд? Какая бы сила ни благословляла людей с хорошими именами, она обошла этого беднягу стороной, подумал Кит.

Он повернулся и зашагал по тропинке, ведущей от пляжа к шоссе. Песок простирался перед ним мерцающим полумесяцем, линия прилива отливала серебром.

— Кристофер, — сказал Шейд, — и Кит сделал паузу, удивившись звучанию имени, которое почти никто никогда не называл его. — Твой отец, — начал Шейд и колебался. — Твой отец не был Эрондейлом.

Кит застыл. В этот момент он внезапно испугался, что все это было ошибкой: он не сумеречный охотник, ему здесь не место, его заберут от всего этого, от Тая, от всех.

— Твоя мать, — сказал Шейд. — Она была Эрондейлом. И очень необычным. Ты хочешь посмотреть на свою мать.

Облегчение пронзило Кита, как удар. Несколько недель назад он был бы рад, если бы ему сказали, что он не нефилим. Теперь это казалось худшей судьбой, которую он мог себе представить. — Как её звали? — сказал он. — Шейд! Как звали мою мать?

Но колдун спрыгнул со скалы и ушел; звук волн и приливов поглотил слова Кита, и Шейд не повернулся.

* * *

Куклы-убийцы, зловещие лесники, безглазые упыри и кладбища, полные тумана. Дрю перечислила бы их как свои самые любимые вещи в «Убежище: Замороженный страх», но, похоже, они не очень интересовали Кирана. Он расползся по ту сторону дивана, уныло смотря в пространство, даже когда люди на экране начали кричать.

— Это моя любимая часть, — сказала Дрю, часть ее разума была занята поеданием попкорна, другая часть-тем, представлял ли себя Киран в другом, тихом месте, может быть, на пляже. Она не совсем понимала, как она унаследовала его после встречи, просто казалось, что это были два человека, которым не было дано задания. Она убежала в гостиную, а через несколько мгновений появился Киран, спустился на диван и взял с собой календарь пушистых кошек, которые, как ни странно, она оставила где-нибудь поблизости. — Кусочек, где он наступает на куклу вуду, и она взрывается в крови и…

— Такой способ отмечать течение времени-это чудо, — сказал Киран. — Когда вы закончили с одним котенком, тогда появился другой котенок. К следующему зимнему солнцестоянию вы увидите двенадцать полных котят! Один из них — в стакане!

— В декабре в корзине три котенка, — сказала Дрю. — Но тебе действительно стоит посмотреть фильм…

Киран установил календарь и посмотрел на экран в какой-то загадке. Потом он вздохнул. — Я просто не понимаю, — сказал он. — Я люблю их обоих, но кажется, что они не могут этого понять. Как будто это мучение или оскорбление.

Дрю нажала кнопку отключения звука и опустила пульт. Наконец, она подумала, что кто-то разговаривает с ней как со взрослой. Правда, в словах Кирана не было особого смысла, но тем не менее.

— Сумеречные охотники медленно любят, — сказала она, — но раз мы любим, мы любим навсегда.

Это было что-то, что она помнит, как Хелен сказала ей однажды, может быть, на ее свадьбе.

Киран моргнул и сосредоточился на ней, как будто она сказала что-то умное. — Да, — сказал он. — Да, это правда. Я должен верить в любовь Марка. Но Кристина никогда не говорила, что любит меня. И они оба чувствуют себя такими далекими.

— Сейчас все чувствуют себя далеко, — сказала Дрю, думая о том, как одиноки были последние несколько дней. — Но это потому, что они волнуются. Когда они волнуются, они втягиваются внутрь себя и иногда забывают, что ты там. — Она посмотрела на свой попкорн. — Но это не значит, что им все равно.

Киран оперся локтем о колено. — Так что же мне делать, Друзилла?

— Эм, — сказала Друзилла. — Не молчи о том, чего ты хочешь, иначе ты никогда этого не получишь..

— Ты очень мудрая, — сказал Киран серьезно.

— Ну, — сказала Дрю. — Вообще-то, я видела это на кружке.

— Кружки в этом мире очень мудры. — Дрю не была полностью уверена, улыбается Киран или нет, но, по тому как он откинулся назад и скрестил руки на груди, она поняла, что он закончил с вопросами. Она снова включила телевизор на полную громкость.

* * *

Эмма вытащила шпильки, осторожно сняла разноцветный шнурок, старые газетные вырезки, фотографии, скрученные по краям. Каждый из них представлял собой ключ, или то, что она считала ключом, к тайне смерти ее родителей: Кто убил их? Почему они умерли именно так?

Теперь Эмма знала ответы. Некоторое время назад она спросила Джулиана, что ей делать со всеми собранными доказательствами, но он ответил, что это ее решение. Он всегда называл ее стеной безумия, но во многих отношениях Эмма думала о ней как о стене здравомыслия, потому что создание этой стены поддерживало ее в здравом уме в то время, когда она чувствовала себя беспомощной, подавленной тоской по родителям и надежной поддержкой их любви.

— Это для Вас, мама и папа, — подумала она, складывая последние фотографии в коробки из-под обуви. Теперь я знаю, что с вами случилось, и человек, который убил вас, мертв. Может быть, это имеет значение. А может, и нет. Я знаю, что это не значит, что я скучаю по вам меньше.

Она подумала, не должна ли она сказать больше. Эта месть не была той панацеей, на которую она надеялась. Что на самом деле она немного испугалась этого сейчас: она знала, насколько она сильна, как она управляет тобой. В Туле она видела, как мстительность брошенного, рассерженного мальчика сожгла весь мир. Но Себастьяна это не обрадовало. Месть только сделала Себастьяна в Туле несчастным, хотя он завоевал все, что видел.

В дверь постучали. Эмма засунула коробки в шкаф и пошла открывать. К ее удивлению, это был Джулиан. Она думала, что он был внизу с остальными. Они устроили большой ужин в библиотеке — доставка тайской еды — и все были там, вспоминая и шутя, Магнус нежно дремал на руках у Алека, в то время как они оба развалились на диване. Как будто на рассвете Джейсу и Клэри не пришлось уезжать на опасное задание, но это был путь Сумеречного охотника. Всегда были задания. Всегда был опасный рассвет.

Эмма хотела быть с ними, но находиться рядом с Джулианом и другими людьми, когда он был в таком состоянии, было больно. Ей было больно смотреть на него, скрывать то, что она знала, и гадать, замечают ли это другие, и если да, то что они думают.

Джулиан подошел и облокотился на подоконник. Звезды только-только начали появляться, высвечивая небо обрывками света.

— По-моему, я все испортил с Таем, — сказал он. — Он хотел поговорить со мной, и я не думаю, что ответил правильно.

Эмма отряхнула колени. На ней была бледно-зеленая винтажная ночная рубашка, служившая одновременно и платьем.

— О чем он хотел с тобой поговорить?

Несколько выбившихся прядей темно-шоколадных волос упали на лоб Джулиана. Он все еще красив, подумала Эмма. То, что она знала, не имело никакого значения; ей было больно смотреть на его руки художника, сильные и выразительные, на мягкую темноту его волос, на изгиб губ, как у купидона, на цвет его глаз. То, как он двигался, его артистическая грация, то, что нашептывал ей Джулиан.

— Не знаю, — ответил он. — Я ничего не понял. Я бы понял это, я знаю, что понял бы, если не заклинание.

— Ты поднялся на этот костер ради него, — сказала она.

— Я знаю, я говорил тебе, это было похоже на инстинкт выживания, что-то, что я не мог контролировать. Но это не вопрос жизни и смерти. Это эмоции. И поэтому мой разум не будет их обрабатывать.

Эмоции могут быть вопросами жизни и смерти. Эмма указала на свой шкаф.

— Ты знаешь, почему я все это убрала?

Лоб Джулиана нахмурился.

— Ты покончила с этим, — сказал он. — Ты узнала, кто убил твоих родителей. Тебе это больше не нужно.

— Да и нет, наверное.

— Если все пройдет хорошо, надеюсь, Магнус сможет снять с меня заклятие завтра или послезавтра, — сказал Джулиан. — Зависит от того, как быстро лекарство сработает.

— Ты мог бы уже поговорить с ним об этом, — сказала Эмма, прислонившись к подоконнику рядом с Джулианом. Это напомнило ей о прошлых, лучших временах, когда они оба сидели на подоконнике и читали, или Джулиан рисовал, молча и довольствовался по часам. — Зачем ждать?

— Я не могу рассказать ему все это, — сказал Джулиан. — Я не могу показать ему, что я написал на руке — он захочет снять заклинание прямо сейчас, а он недостаточно силен. Это может убить его.

Эмма удивленно повернулась к нему. — Это сочувствие, Джулиан. Это ты понимаешь, что Магнус может чувствовать. Это хорошо, да?

— Может быть, — сказал он. — Есть кое-что, что я делаю, когда не уверен, как справиться с чем-то эмоциональным. Я пытаюсь представить, что бы ты сделала. Что бы ты приняла во внимание. Разговор с Таем прошел слишком быстро, чтобы я мог это сделать, но это действительно помогает.

— Что бы я сделала?

— Конечно, все рушится, когда я с тобой, — сказал он. — Я не могу представить, что ты хочешь, чтобы я делал с тобой или рядом с тобой. Я не могу видеть тебя твоими собственными глазами. Я даже не вижу себя твоими глазами. — Он легко коснулся ее обнаженной руки, где была парабатайская руна, обводя ее края.

Она увидела его отражение в окне: другой Джулиан с таким же острым профилем, такими же темными ресницами. — У тебя есть талант, Эмма, — сказал он. Доброта, которая делает людей счастливыми. Ты предполагаешь, что люди не просто способны на лучшее, но и хотят быть лучшими. Ты предполагаешь то же самое обо мне. — Эмма пыталась нормально дышать. Чувство пальцев на ее руне заставляло ее тело дрожать. — Ты веришь в меня больше, чем я в себя.

Его пальцы прочертили дорожку вниз по ее обнаженной руке, к запястью и обратно. Это были легкие и ловкие пальцы; он прикасался к ней так, словно делал наброски ее тела, обводя линии ключиц. Задел зазубрину у основания ее горла. Скользя вниз, чтобы пробежать вдоль выреза ее платья, просто задевая верхний изгиб ее груди.

Эмма вздрогнула. Она знала, что может раствориться в этом ощущении, утонуть в нем и забыть, спрятаться за ним. — Если ты собираешься это сделать, — сказала она, — ты должен поцеловать меня.

Он заключил ее в объятия. Его губы на ее губах были теплыми и мягкими, нежный поцелуй превратился в жар. Ее руки скользили по его телу, теперь уже знакомому ей: гладкие мышцы под футболкой, шероховатость шрамов, нежность лопаток, изгиб позвоночника. Он пробормотал, что она прекрасна, что он хочет ее, что он всегда хотел ее.

Сердце бешено колотилось в груди, каждая клеточка говорила ей, что это Джулиан, ее Джулиан, что он чувствует, пробует на вкус, дышит так же, как она, и что она любит его.

— Это идеально, — прошептал он ей в губы. — Вот так мы сможем быть вместе и никому не навредить.

Ее тело кричало, чтобы она не реагировала, просто соглашалась с этим. Но разум предал ее. — Что именно ты имеешь в виду?

Он смотрел на нее, наполовину закрыв лицо темными волосами. Ей хотелось притянуть его к себе и снова покрыть его губы поцелуями; хотелось закрыть глаза и забыть обо всем, что случилось.

Но раньше ей никогда не приходилось закрывать глаза на Джулиана.

— Важны эмоции, а не поступки, — сказал он. — Если я не люблю тебя, мы можем сделать это, быть вместе физически, и это не будет иметь значения для проклятия.

Если я не люблю тебя.

Она отступила от него на шаг. Ей казалось, что она разрывает свою собственную кожу, как если бы она посмотрела вниз и увидела кровь, сочащуюся из ран, где она оторвалась от него.

— Я не могу, — сказала она. — Когда ты вернешь свои чувства, мы оба пожалеем, что сделали это, когда тебе было все равно.

Он выглядел озадаченным. — Я хочу тебя так же сильно, как я когда-либо желал. Это не изменилось.

Она вдруг почувствовала усталость. — Я тебе верю. Ты только что сказал, что хочешь меня. Что я была красива. Но ты не сказал, что любишь меня. Ты всегда так говорил раньше.

В его глазах мелькнуло что-то странное. — Я уже не тот человек. Я не могу сказать, что чувствую то, чего не понимаю.

— Ну, мне нужен тот же человек, — сказала она. — Мне нужен Джулиан Блэкторн. Мой Джулиан Блэкторн.

Он потянулся, чтобы коснуться ее лица. Она отступила назад, подальше от него не потому, что ей не нравилось его прикосновение, а потому, что оно ей слишком нравилось. Ее тело не знало разницы между этим Джулианом и тем, в ком она нуждалась.

— Так кто же я тогда для тебя? — спросил он, опуская руку.

— Ты тот человек, которого я должна защищать, пока мой Джулиан не вернется, чтобы снова жить в тебе, — сказала она. — Я этого не хочу. Я хочу Джулиана, которого люблю. Ты можешь быть в клетке, Джулс, но пока ты в таком состоянии, я в клетке с тобой.

* * *

Утро наступило, как всегда, с солнечным светом и назойливым щебетанием птиц. Эмма, пошатываясь, вышла из спальни с раскалывающейся головой и обнаружила Кристину, притаившуюся в коридоре за ее дверью. В руках она держала кружку с кофе, на ней был красивый персиковый свитер с жемчугом вокруг воротника.

Эмма проспала всего около трех часов после того, как Джулиан покинул ее комнату, и это были плохие три часа. Когда она захлопнула за собой дверь спальни, Кристина нервно подпрыгнула.

— Сколько кофе ты уже выпила? — Спросила Эмма. Она подняла волосы и закрепила их желтой лентой с принтом в виде маргаритки.

— Это мой третий. Я чувствую себя колибри. Кристина помахала кружкой и пошла рядом с Эммой, когда они направились на кухню. — Мне нужно поговорить с тобой, Эмма.

— Но почему? — Осторожно спросила Эмма.

— Моя личная жизнь-это катастрофа, — сказала Кристина. — Qu lo.

— О, хорошо — сказала Эмма. — Я боялась, что речь пойдет о политике.

Кристина выглядела трагично. — Я поцеловала Кирана.

— Что? — Куда? — Спросила Эмма, чуть не падая со ступенек.

— В Стране фейри, — простонала Кристина.

— Вообще-то, я имела в виду, в щеку, что ли?

— Нет, — ответила Кристина. — Настоящий поцелуй. В губы.

— Как все прошло? — Эмма была очарована. Она не могла представить, как целует Кирана. Он всегда казался таким холодным и отстраненным. Он, конечно, был красив, но так, как красива статуя, а не человек.

Кристина покраснела всем своим лицом и шеей. — Это было чудесно, — тихо сказала она. — Нежный и как будто очень заботящийся обо мне.

Это было еще более странно. Тем не менее, Эмма чувствовала, что смысл был в том, чтобы стремиться поддерживать Кристину. Она, конечно, предпочла бы, чтобы Кристина была с Марком, но Марк все время дурачился, а тут еще это связующее заклинание. — Ну что ж, — сказала Эмма. — То, что происходит в Стране фейри, остается в Стране фейри, я полагаю?

— Если ты имеешь в виду, что я не должна говорить Марку, то он знает, — сказала Кристина. — И если ты собираешься спросить, хочу ли я остаться с Марком наедине, я тоже не могу ответить. Я не знаю, чего хочу.

— А как Марк и Киран относятся друг к другу? — сказала Эмма. — Это все еще романтично?

— Я думаю, что они любят друг друга так, как я не могу понять, — сказала Кристина, и в ее голосе была такая печаль, что Эмме захотелось остановиться посреди коридора и обнять подругу. Но они уже добрались до кухни. Там было полно народу-Эмма чувствовала запах кофе, но не готовящейся еды. Стол был пуст, кухонная плита холодна. Джулиан и Хелен, вместе с Марком и Кираном, столпились вокруг стола, за которым сидели Клэри и Джейс, и все они с недоверием смотрели на клочок бумаги официального вида.

Эмма остановилась как вкопанная, Кристина стояла рядом с ней с широко раскрытыми глазами. — Мы думали — вы уже ушли в Идрис и вернулись? Я думала, что вы должны были уйти на рассвете, — сказала Эмма.

Джейс поднял голову.

— Мы никуда не уходили, — сказал он. Клэри все еще смотрела на бумагу, которую держала, ее лицо было белым и ошеломленным.

— А что, были какие-то проблемы? — С тревогой спросила Эмма.

— Можно и так сказать. — Тон Джейса был легким, но его золотые глаза были бурными. — Он постучал пальцем по бумаге. — Это послание от Конклава. Согласно этому, Клэри и я мертвы.

* * *

Зара всегда выбирала одно и то же кресло в кабинете Инквизитора. Мануэль подозревал, что это из-за того, что она любила сидеть под своим портретом, чтобы люди были вынуждены смотреть на двух Зар, а не только на одну. Сообщения поступают весь день, — сказала Зара, заплетая одну из своих косичек. — Институты с возмущением реагируют на известие о смерти Джейса и Клэри от рук Фейри.

— Как мы и ожидали, — сказал Гораций, ерзая на стуле и кряхтя от боли. Мануэля раздражало, что Гораций все еще жаловался на свою руку, на массу белых повязок ниже обрубка локтя. Конечно, иратце залечили бы рану, и Гораций мог винить себя за то, что позволил этой суке Рейберн взять над ним верх. Мануэль ненавидел Горация. Но ведь Мануэль вообще ненавидел истинных верующих. Ему было абсолютно наплевать, есть ли в Аликанте обитатели нижнего мира, или фейри в Броселинде, или оборотни в его ванной. Предубеждение против Нижнего мира показалось ему скучным и ненужным. Единственное, для чего он был полезен, — это чтобы люди боялись.

Когда люди боялись, они делали все, что угодно, если думали, что это сделает их снова в безопасности. Когда Гораций говорил о возвращении былой славы нефилимов, и толпы народа ликовали, Мануэль знал, за что они на самом деле ликовали, и это была не слава. Это было прекращение страха. Страх, который они испытывали со времен Темной войны, заставил их понять, что они не непобедимы.

Когда-то, верили они, они были непобедимы. Они стояли со своими ботинками на шеях нижних миров и демонов, и они бродили по миру. Теперь они вспомнили о горящих телах на Ангельской площади и испугались.

И страх был полезен. Страхом можно было манипулировать, чтобы получить больше власти. И власть была всем, о чем заботился Мануэль, в конце концов.

— Мы что-нибудь слышали из Лос-Анджелесского института? — Спросил Гораций, развалившись за своим большим письменным столом.

— Мы знаем от Фейри, что Блэкторны и их спутники вернулись домой. Но что они знают?

Что они знают? Гораций и Зара задавались тем же вопросом, когда тело Дэйна вернулось к ним, почти расчлененное. Дэйн поступил глупо, сбежав из лагеря Обана посреди ночи в поисках славы, чтобы самостоятельно добыть Черный Том. (И он прихватил с собой медальон со смещением времени, что означало, что Мануэль обнаружил, что потерял день или два, когда вернулся в Идрис. Мануэль подозревал, что под укусами келпи была рана от длинного меча, но не сказал об этом Дирборнам. Они увидели то, что хотели увидеть, и если Эмма и Джулиан узнают, что Гораций напал на их след, это уже не будет иметь значения.

— О Клэри и Джейсе? — Сказал Мануэль. — Я уверен, они знают, что те исчезли пройдя через портал в Туле. Но вернуть их обратно будет невозможно. Прошло время, портал закрылся, и Обан заверил меня, что Туле-смертельно опасное место. Теперь они будут белеть костями в песке другого мира.

— Блэкторны и эта Эмма все равно не посмеют ничего сказать против нас, — сказала Зара. — Мы все еще держим их тайну в своих руках. — Она коснулась рукояти Кортаны. — Кроме того, ничто из того, что принадлежит им, не будет принадлежать им еще долго, даже Институт. Некоторые другие могут выступить против нас: Мехико, Буэнос-Айрес, Мумбаи. Но мы разберемся с ними со всеми.

Зара тоже была истинно верующей, подумал Мануэль с некоторым отвращением. Она была тупицей и занудой, и он никогда не верил, что Диего Роцио Розалес действительно видит в ней что-то; в конечном счете, он, похоже, оказался прав. Он подозревал, что Диего томится в тюрьме не только за то, что отверг Зару, но и за то, что помог какому-то идиоту-фейри сбежать из Некроситета.

Гораций повернулся к Мануэлю.

— А как же твоя часть плана, Вилльялобос?

— Все в полном порядке. Силы Неблагих собираются под командованием короля Обана. Когда они прибудут к стенам Аликанте, мы выедем, чтобы показать нашу готовность вести переговоры с ними на Нетленных полях. Мы позаботимся, чтобы все Сумеречные охотники в Аликанте увидели нас. После этой шарады мы вернемся в Совет и скажем им, что фейри сдались. Холодный мир закончится, и в обмен на их готовность помочь нам, все входы в волшебную страну будут закрыты защитными барьерами. Он будет закрыт для Сумеречных Охотников.

— Очень хорошо, — сказал Гораций. — Но когда портал в Туле закрывается, что же нам остается делать с этой заразой?

— Именно там, где мы хотим быть, — сказал Мануэль. Он был доволен-притвориться, что они хотят уничтожить порчу огнем, было его идеей. Он знал, что это не сработает, и неудача заставит нефилимов испугаться еще больше, чем раньше. — Яд распространился достаточно далеко для наших целей. Теперь все члены Конклава знают о гнили и боятся того, что она может сделать.

— И страх сделает их приятными, — сказал Гораций. — Зара?

— Колдунам становится все хуже, — с удовольствием заметила Зара. — Пока никаких сообщений о преобразованиях не поступало, но многие институты принимали колдунов в попытке исцелить их. Как только они превратятся в демонов, вы можете себе представить кровавый хаос, который последует.

— Что должно облегчить нам введение военного положения и избавление от остальных колдунов, — сказал Гораций.

Тот факт, что болезнь будет служить не только для устрашения Сумеречных Охотников, но и для нанесения вреда колдунам, всегда рассматривался Горацием как плюс, хотя Мануэль не видел особого смысла в упражнении, которое серьезно ограничило бы способность Сумеречных Охотников делать такие вещи, как открытие порталов и исцеление необычных болезней. Вот в чем проблема истинных верующих. Они никогда не были практичными. Ну ладно. Некоторые колдуны, вероятно, выживут, рассуждал он. Как только все требования когорты были удовлетворены, они могли позволить себе быть щедрыми и уничтожить порчу навсегда. Не то чтобы Горацию нравилась эта болезнь или ее склонность заглушать ангельскую магию. Это был просто полезный инструмент, как и Ларкспиры.

— Ты не боишься, что трансформированные колдуны выйдут из-под контроля и убьют Сумеречных Охотников? Даже обычных людей?

— Я нет, — сказал Гораций. — Правильно обученный сумеречный охотник должен быть в состоянии справиться с колдуном, превратившимся в демона. Если они не могут, то мы сделали нашему обществу одолжение, отбраковав их.

— Мой вопрос в том, можно ли доверять Обану, — сказала Зара, скривив губы. — В конце концов, он же фейри.

— Можно, — сказал Мануэль. — Он гораздо более податлив, чем его отец. Он хочет свое королевство, а мы хотим свое. И если мы принесем ему голову Принца Кирана, как обещали, он будет очень доволен.

Гораций вздохнул.

— Если бы только эти договоренности не были секретными. Весь Конклав должен гордиться правильностью нашего плана.

— Но они не любят фейри, папа, — сказала Зара, которая, как всегда, была невероятно буквальна. — Им не хотелось бы заключать с ними сделки или поощрять их к тому, чтобы они принесли порчу в Идрис, даже если бы это было ради достойного дела. Это незаконно-работать с демонической магией, хотя я знаю, что это необходимо, — поспешно добавила она. — Жаль, что Саманты и Дэйна нет рядом. Тогда мы смогли бы поговорить с ними.

Мануэль без особого интереса подумал о Дэйне, которого погубила собственная глупость, и о Саманте, которая сейчас бредила в Базилии. Он сомневался, что кто-то из них мог бы оказать большую помощь даже в их прежних состояниях.

— Это одинокая ноша, дочь моя, быть тем, кому поручено делать правильные вещи, — напыщенно сказал Гораций.

Зара встала со стула и похлопала его по плечу. — Бедный Папа. Хочешь еще раз взглянуть в зеркало прорицания? Это всегда поднимает настроение.

Мануэль выпрямился в кресле. Магическое зеркало было одной из немногих вещей, которые он не находил скучными. Обан заколдовал его, чтобы отразить поля перед башней Неблагих.

Зара подняла зеркало так, чтобы свет от башен демонов отражался от его серебряной ручки. Она слегка взвизгнула, когда стекло стало прозрачным, и сквозь него они увидели зеленые поля Неблагих и антрацитовую башню. Перед башней выстроились ряд за рядом Неблагие воины, так много, что вид их заполнял всю сцену, даже когда ряды уменьшались в отдалении: армия без предела, без конца. Их мечи сверкали на солнце, как огромное поле, усеянное острыми, как бритва, лезвиями.

— А ты как думаешь? — сказал Гораций с гордостью, как будто он сам собрал армию. — Потрясающе, правда, Аннабель?

Женщина с длинными темно-каштановыми волосами, молча сидевшая в углу комнаты, спокойно кивнула. Она носила одежду, которая соответствовала той, что была на ней в тот кровавый день в зале Совета; Зара собрала почти точные копии, но именно Мануэль первым подумал о том, чтобы использовать их, как если бы они сами были оружием.

Мало что было сильнее страха. После заседания Совета Сумеречные охотники были в ужасе от Аннабель Блэкторн. Если она появится перед ними, они спрячутся за спиной Горация. Его способность защитить их-вот все, что их волнует.

А когда дело дойдет до Джулиана Блэкторна и остальных членов его раздражающей семьи, это будет нечто большее, чем просто страх. Там будет ярость. Ненависть. Все эмоции, которые могла использовать Когорта.

Гораций нервно рассмеялся и снова повернулся к зеркалу.

Скрытый удлиняющимися тенями, Мануэль свирепо ухмыльнулся. Абсолютно никто не был готов к тому, что должно было произойти.

Именно так, как ему нравилось.

Глава 24

Длинная ночь

Алине Пенхоллоу, главе Института Лос-Анджелеса:

Белые знамена траура реют над нашей столицей сегодня, и с ними зеленые флаги, чтобы ускорить исцеление наших сердец. Герои Темной Войны Джонатан Эрондейл и Кларисса Фэйрчайлд были убиты руками Неблагих. Они были на миссии Конклава, и их смерть будет отмечена как смерть героев. Их тела до сих пор не найдены.

Такое грубое нарушение Холодного Мира не может остаться без внимания. Начиная с этого утра, с рассветом в Аликанте, мы считаем, что находимся в режиме военного положения с родом Фейри. Члены Совета добьются проведения переговоров во Дворе, чтобы взыскать репарации. Если фейри будет обнаружен за пределами их Земель, вы в праве захватить нарушителя и привести его в Аликанте для допроса. Если вам придется убить фейри во время допроса, вы не будете считаться нарушителем Соглашения. Фейри хитры, но мы добьемся своего и отомстим за наших павших героев. Как и всегда в состоянии войны, отдельные Сумеречные Охотники ожидаются в Идрисе, чтобы отчитаться о своих обязанностях в течение сорока восьми часов.

Пожалуйста, сообщите Конклаву, когда запланируете визит, так как Порталы в Идрис будут контролироваться.

Гораций Дирборн, Инквизитор

NB: Так как наш Консул Джиа Пенхоллоу подозревается в соучастии с Фейри, она заключена в башне Гарда до того момента, как пройдет процедуру допроса.

— Джиа? — недоверчиво спросила Эмма. — Они посадили в тюрьму Консула?

— Алина пытается связаться с Патриком, — сказала Хелен низким голосом. — Домашний арест — это одно, но сажать за решетку — совсем другое. Алина в бешенстве.

— Кто еще знает, что вы живы? — спросил Алек, поворачиваясь к Джейсу. — Кто знает, что это письмо является ложью?

Джейс выглядел пораженным.

— Все, кто есть в этом доме. И Магнус. Где Магнус?

— Спит, — сказал Алек. — Так, ладно, кроме нас?

— Саймон и Иззи. Мама. Майя и Бэт. Это все, — он развернулся в кресле. — Зачем это все? Как вы думаете, нам следует поехать в Аликанте? Разоблачить их ложь?

— Нет, — сказал Джулиан. Его голос был тихим, но твердым. — Вы не можете этого сделать.

— Почему нет? — спросила Хелен.

— Потому что это не ошибка, — сказал Джулиан. — Это ложный след. Они верят, что вы мертвы — они не рискнули бы так, если бы не верили, и они возлагают всю вину на фейри, чтобы спровоцировать войну.

— Зачем кому-то хотеть войны? — спросила Хелен. — Разве они не видели, что сделала с нами последняя?

— Люди захватывают власть во время войн, — сказал Джулиан. — Если они сделают из фейри врагов, они могут сделать из себя героев. Все забудут жалобы, которые были у них к нынешнему Совету. Они объединятся позади него ради общего блага. Война может начаться из-за единственной смерти. Теперь у них есть целых две, и каждая из них — смерть знаменитого героя Конклава.

Джейс и Клэри выглядели неловко.

— Я вижу изъян в этом плане, — сказал Джейс. — Им все еще придется сражаться и выиграть войну.

— Может быть, — сказал Джулиан. — Может быть, и нет. Это зависит от их плана.

— Я вижу еще один изъян, — сказала Клэри. — Мы ведь не мертвы на самом деле. Это довольно самоуверенно с их стороны, думать, что они смогут выйти сухими из воды, притворяясь, что мы погибли.

— Думаю, они действительно в это верят, — сказала Эмма. — Борьба во Дворе была сплошным хаосом. Они, вероятно, не поняли толком, кто прошел через портал в Туле, а кто нет. И кто знает, что сказал им Мануэль. Он любит передергивать правду, как он хочет, а без Меча Смерти у него это получится еще лучше. Могу поспорить, он хочет войны.

— Но ведь конечно Совет не будет по-настоящему поддерживать идею войны с фейри, — сказала Клэри. — Или ты и вправду думаешь, что весь Совет потерян для нас?

Эмма была удивлена; Клэри смотрела на Джулиана так, как будто она глубоко прониклась его ответом, хотя она и была на пять лет старше. Было странно думать, что такое очевидное великолепие Джулиана было заметно не только ей или его семье.

— Достаточно с них, — сказал Джулиан. — Достаточно того, что они сделали с Когортой и с этим сообщением. В противном случае они не потребовали бы от нас всех возвращения в Аликанте через два дня.