Королева воздуха и тьмы Клэр Кассандра

— Мы должны поговорить наедине, Марк. — сказала Кристина. — Встретимся снаружи Института этой ночью.

* * *

Эмма и Джулиан покинули библиотеку в тишине, и дошли обратно до её комнаты в той же тишине, пока Джулиан не заговорил.

— Я должен оставить тебя здесь, — сказал он, указывая жестом на её дверь. Он звучал так, словно у него болело горло — грубоватым и охрипшим. Его рукав всё ещё был закатан до локтя, показывая заживлённую кожу его предплечья. Она хотела дотронуться до неё — дотронуться до него, чтобы убедить себя, что он был снова собой. Её Джулианом снова. — Ты будешь в порядке?

Как могу я быть в порядке? Она машинально потянулась к ручке, но не могла заставить себя повернуть её. Слова, которые произнёс Магнус, крутились у неё в голове. Проклятье, срывание меток, оставайтесь вдали друг от друга. Она повернулась, прижимаясь спиной к деревянной двери. Смотря на него впервые после того, как они были в библиотеке.

— Джулиан, — прошептала она. — Что мы делаем? Мы не можем жить не говоря друг с другом, или даже не думая друг о друге. Это невозможно.

Он не двигался. Она впитывала его черты, словно алкоголик, обещавший себе, что это была последняя бутылка. Она держалась так долго, говоря себе, что, когда заклинание будет снято, она получит его обратно. Даже не как романтического партнёра, а как её Джулса: её лучшего друга, её парабатая. Но, возможно, они сменили один вид клетки на другой. Она задавалась вопросом, думал ли он то же самое.

Его лицо больше не было без эмоциональным: оно было живое с цветом, эмоциями; он выглядел потрясённым, словно он поднялся слишком быстро из глубокого погружения в море, и боль от давления только сейчас настигла его. Он взял её лицо в свои руки. Его ладони изогнулись на её щеках: он держал её словно лёгкое, нежное чудо, которое она ассоциировала с почтительным обращением к ценным и хрупким вещам. Её колени подогнулись.

Поразительно, подумала она; Джулиан под действием заклинания мог целовать её голую кожу, и она чувствовала пустоту внутри. Этот Джулиан — настоящий Джулиан — легко дотрагивался до её лица и её захлёстывало такое сильное желание, что оно почти причиняло боль.

— Мы должны, — сказал он. — В Аликанте, до того, как я пошёл к Магнусу, чтобы попросить его наложить заклинание, это было потому, что я знал… — он тяжело сглотнул. — После того как мы почти … на кровати … я почувствовал, как моя руна начинает гореть.

— Поэтому ты выбежал из комнаты?

— Я мог чувствовать проклятье, — он опустил голову. — Моя руна горела. Я мог видеть пламя под моей кожей.

— Ты не говорил мне эту часть, — сознание Эммы закружилось; она помнила, что Диана говорила в Туле: их руны начали гореть, словно огонь. Словно они имели огонь в их венах, вместо крови.

— Сейчас это впервые важно, — сказал он. Она могла видеть всё, что оставалось невидимым для неё ранее: тёмные синяки-тени под его глазами, линии напряжения рядом со ртом. — До этого, на мне было заклинание, или мы были в Туле, и ничего не могло случиться. Мы не были парабатаями там.

Она поймала его левое запястье. Он вздрогнул; хотя это и не была боль. Она знала это инстинктивно. Это была энергия каждого касания; она тоже это чувствовала, словно вибрация колокола.

— Ты жалеешь, что Магнус снял с тебя заклятие?

— Нет, — сказал он сразу же. — Я должен быть в лучшей форме сейчас. Я должен быть способен помочь с тем, что происходит. Заклинание сделало меня человеком, которым я не хочу быть. Человеком, который мне не нравится и которому я даже не доверяю. И я не могу иметь кого-то, кому я не доверяю рядом с тобой, рядом с детьми. Ты значишь слишком много для меня.

Она дрожала, всё ещё держа его запястье. Его ладони были грубыми на её щеках; он пах живицей и мылом. Она чувствовала, что умирает; она потеряла его, получила обратно, и снова его теряет.

— Магнус сказал, что у нас есть время. Мы просто должны … должны делать то, что он говорит. Держаться подальше друг от друга. Это всё, что мы можем сделать сейчас. — сказал Джулиан.

— Я не хочу держаться от тебя подальше, — прошептала она. Его глаза были зафиксированы на ней, безжалостные, голубые, как морское стекло. Тёмные, словно небо в Туле. Его голос был сдержанным, тихим, но необузданный голод в его взгляде был похож на крик.

— Может, если мы поцелуемся в последний раз, — он сказал небрежно. — Избавимся это этого. Умирающий от жажды когда-то отказывался от воды? Всё, что Эмма должна была сделать, это кивнуть, и они упали друг в друга с такой силой, что дверь в её спальню содрогалась в раме. Кто-то угодно мог зайти в коридор и увидеть их, она знала. Её это не волновало. Она схватила его волосы, оборот его рубашки, её голова ударилась о дверь, когда их рты слились воедино. Она открыла свои губы под его, заставив его стонать и клясться, и прижимать её ближе к себе, сильнее и сильнее, словно он мог раздробить её кости, слить их единый скелет. Она сжимала его рубашку в кулаках; его пальцы бродили по её бокам, запутывались в её волосах. Эмма понимала, как близко они были к чему-то действительно опасному — она могла чувствовать напряжение в его теле, не от усилия держать её, а от усилия сдерживать самого себя.

Она нашла позади себя ручку двери. Повернула её. Дверь открылась позади неё, и они разъединились. Это чувствовалась словно с неё сдирают кожу. Как агония. Её руна отдавалась глубокой болью. На пути в свою комнату, она опёрлась на дверь, словно ничего больше не могло заставить её стоять. Джулиан, взъерошенный, тяжело дышал; ей казалось, что она слышит, как бьётся его сердце. Возможно, это было её собственное, отдаваясь боем барабанов у неё в ушах.

— Эмма…

— Почему? — сказала она, её голос дрожал. — Почему что-то такое ужасное случается из-за связи парабатаев? Она должна быть чем-то хорошим. Может, Королева была права и это зло.

— Ты не доверяешь Королеве, — Джулиан сказал бездыханно. Зрачки закрыли все его глаза — чёрные с ободком голубого. Сердце Эммы билось словно супернова, разрушающаяся тёмная звезда отчаянного желания.

— Я не знаю, кому доверять. «В сердце связи парабатаев порча. Яд. Темнота, которая отражает её добродетель.» — это то, что сказала Королева. Рука Джулиана сжалась в кулак.

— Но Королева… Это больше, чем Королева. Я должна сказать ему. Что Диана сказала о парабатаях в Туле. Но Эмма отступила: он не был в том состоянии, чтобы услышать её, и, в любом случае, они оба знали, что должны сделать. — Ты знаешь, что должно случится, — она сказала наконец, её голос чуть громче, чем шёпот. — Что сказал Магнус. У нас есть немного времени. Мы не должны … не должны давить.

Его глаза были мрачными, затравленными. Он не двигался.

— Скажи мне уйти, — сказал он. — Скажи мне оставить тебя.

— Джулиан…

— Я всегда сделаю то, о чём ты меня просишь, Эмма. — сказал он, его голос резок. Кости его лица резко показались слишком острыми, слишком явными, словно прорезались сквозь его кожу. — Пожалуйста. Попроси меня.

Они вспоминала время всех тех лет, когда Джулиан вкладывал Кортану ей в руки, и она держала её так крепко, что оставались шрамы. Она помнила боль и кровь. И благодарность. Он дал ей тогда то, что ей было нужно. Она даст то, что нужно ему сейчас. Она подняла подбородок. Возможно это будет ранить, словно смерть, но она сможет это сделать. Я той же стали и закалки, что Жуайёз и Дюрандаль.

— Уходи прочь, Джулиан, — сказала она, вкладывая в слова так много стали, как могла. — Я хочу, чтобы ты ушёл и оставил меня одну.

Хотя он сам попросил её сказать это, хотя он знал, что это не было её настоящим желанием, его все равно передёрнуло, словно слова были стрелами, пронзающими его кожу. Он коротко и резко кивнул. Повернулся с резкой точностью. Ушёл прочь.

Она закрыла глаза. Пока его шаги раздавались дальше по коридору, она почувствовала, как боль в её руне парабатаев меркнет, и сказала себе, что это не имеет значение. Этого никогда не случится снова.

* * *

Кит скрывался в тени. Определённо не потому, что он хотел этого; ему нравилось думать, что он обратится в новый листок и будет менее предрасположен к тому, чтобы скрываться и планировать подлые дела, чем был ранее. Что, он осознал, могло быть преувеличением. Некромантия была довольно подлой, даже лишённое энтузиазма участие в ней было таким. Может, это было, как дерево, упавшее в лесу: если никто не знал о твоей магической активности, была ли она всё ещё подлой?

Прижимаясь спиной к стене Института, он решил, что вероятнее всего была. Он вышел наружу, чтобы поговорить с Джейсом, не осознавая, что, когда он увидел, как Джейс направляется к задней двери, он собирался присоединится к Клэри, Алеку и Магнусу. Кит осознал, что набрёл на прощание и неловко скрылся в тени, надеясь, что его не заметят.

Клэри обняла Алека и Магнуса, а Джейс по-дружески дал Магнусу пять. Потом он сгрёб Алека в охапку, и они обнимались так долго, что, казалось, прошли часы или даже годы. Он хлопали друг друга по спине и держались, пока Клэри и Магнус смотрели на это снисходительно.

Быть парабатаем было похоже на глубокую вещь, подумал Кит, двигая плечами, чтобы избавится от хруста в шее. И странно, прошло долгое время с тех пор, как он думал стать парабатаем Тая. Может это было потому, что Тай был не в той форме, чтобы принимать такие решения. Может, это было что-то другое, но он отодвинул мысль подальше, пока Алек и Джейс отпустили друг друга. Джейс отошёл назад, просовывая свою руку в руку Клэри. Магнус поднял руки, и голубые искры сорвались с его пальцев, что создать вертящуюся дверь портала.

Ветер, рвущийся оттуда, поднимал пыль и песок; Кит зажмурился, почти не видя, как Магнус и Алек прошли сквозь портал. Когда ветер исчез, он увидел, что Алек и Магнус исчезли, а Джейс и Клэри направлялись обратно в Институт, рука об руку. Кит закрыл глаза и тихо стукнулся головой о стену.

— Ты делаешь это, потому, что тебе нравится, или потому, что чувствуешь себя хорошо, когда останавливаешься? — сказал голос. Глаза Кита резко открылись, Джейс стоял перед ним, мускулистые руки скрещены, довольный взгляд на его лице. Клэри, должно быть, зашла внутрь.

— Извини, — пробормотал Кит.

— Не извиняйся. Это не будет большой разницей для меня, если ты хотел взбить свои мозги, как яйца. Ворча, Кит вышел из тени и стоял, моргая на солнце, отряхивая от пыли рубашку.

— Я хотел поговорить с тобой, но я не хотел мешать вашим прощальным объятиям. — сказал он.

— Мы с Алеком не боимся выражать нашу мужественную любовь. — сказал Джейс. — Иногда он носит меня повсюду, словно дамочку в обмороке.

— Правда? — спросил Кит.

— Нет, — ответил Джейс. — Я очень тяжёлый, особенно полностью вооружённый. О чём ты хотел со мной поговорить?

— На самом деле, об этом, — сказал Кит.

— Моём весе?

— Оружие.

Джейс выглядел восхищённым.

— Я знал, что ты Эрондейл. Это отличные новости. Что ты хочешь обсудить? Виды мечей? Двуручные против одноручных? У меня есть уйма мыслей.

— Моё собственное оружие, — сказал Кит. — У Эммы есть Кортана. У Ливви была её сабля. Таю нравятся метательные ножи. У Джулиана арбалет. У Кристины нож-бабочка. Если я собираюсь стать Сумеречным Охотником, у меня должно быть избранное оружие.

— Значит ты решил? — сказал Джейс. — Ты собираешься быть Сумеречным Охотником?

Кит колебался. Он не знал, когда точно это действительно случилось, но это случилось. Он осознал это на пляже с Шейдом, когда он испугался на мгновение, что не был Нефилимом.

— Кем ещё я могу быть? Рот Джейса согнулся в уголках в наглой улыбке.

— Я никогда не сомневался в тебе, ребёнок. — он взъерошил Киту волосы. — Ты не тренирован, поэтому, я бы сказал, что лук, арбалет и метательные ножи не для тебя. Я найду для тебя что-то. Что-то, что говорит Эрондейл.

— Я могу сражаться с помощью моего убийственного чувства юмора и обаяния. — сказал Кит.

— Это говорит Эрондейл. — Джейс выглядел довольным. — Кристофер … могу я называть тебя Кристофер?

— Нет, — сказал Кит.

— Кристофер, семья для меня никогда не была кровью. Это всегда была семья, которую я выбирал сам. Но, оказывается, это приятно, иметь кого-то, родного мне в этом мире. Кого-то, кому я могу рассказать скучные семейные истории. Ты знаешь об Уилле Эрондейле? Или о Джеймсе Эрондейле?

— Не думаю. — сказал Кит.

— Прекрасно. Часы твоего времени будут разрушены. — сказал Джейс. — Сейчас я уйду, чтобы найти тебе оружие. Не колеблись, прежде чем прийти ко мне за советом о твоей жизни или об оружии, предпочтительно и о том, и о том. — он резко отсалютовал и поспешил прочь, прежде чем Кит мог спросить его, что ты должен делать, если кто-то, о ком ты действительно заботишься, хотел воскресить мёртвого неблагоразумным методом.

— Вероятно, к лучшему, — он пробормотал самому себе.

— Кит! Кит! Псссс, — кто-то прошипел, и Кит подпрыгнул на несколько футов в воздухе и повернулся, чтобы увидеть, как Друзилла высунулась в верхнее окно и жестикулировала ему. — Ты сказал, мы сможем поговорить.

Кит моргнул. Развивающиеся события абсолютно стёрли из его памяти соглашение с Дрю.

— Хорошо. Я поднимусь. Пока он карабкался по ступенькам к этажу Дрю, он задавался вопросом, где был Тай. Кит привык ходить везде с ним — находить Тая в коридоре, читающим, когда он вставал утром, и идти в постель только после того, как они оба истощатся от исследования и рыскания по Сумеречному Рынку под забавляющимся взором Гипатии. Хотя Тая и не заботили слухи Сумеречного Рынка, все там, казалось, любили его, необычно вежливого мальчика — Сумеречного Охотника, который не показывал оружия, не угрожал, только спокойно спрашивал, есть ли у них то, что они ищут. Тай был удивительным, подумал Кит. Тот факт, что напряжение между Нижнемирцами и Сумеречными Охотниками нарастало, казалось, совсем не беспокоил его. Он был полностью сфокусирован на одной вещи: заклинании, которое вернёт Ливви. Он радовался, когда поиски шли хорошо, и огорчался, когда плохо, но он не выливал это огорчение на других. Единственный человек, к которому он не был добр, подумал Кит, был он сам.

В последние дни, хотя, с возвращением Эммы и Джулиана, Тая было сложнее найти. Будто бы он работал над чем-то, и не включил в это Кита — мысль, которая ранила с неожиданной силой. Но они всё ещё имели планы на эту ночь, это было что-то.

Найти комнату Дрю было несложно: она стояла в дверном проёме, танцуя от нетерпения. Увидев Кита, она затащила его в комнату, захлопывая дверь позади него и закрывая её на замок для пущего эффекта.

— Ты же не собираешься меня убить, правда? — спросил он, поднимая брови.

— Ха — ха, — сказала она мрачно, и грохнулась на кровать. Она была одета в чёрное платье-футболку с кричащим лицом на ней. Её волосы были завязаны в косички, такие тугие, что торчали перпендикулярно её голове. Было сложно вспомнить, как она одевалась словно соблазнительная бизнесвумен, которая провела Барнабаса Хейла.

— Ты прекрасно знаешь, о чём я хочу с тобой поговорить. Кит облокотился спиной на стол.

— Тай.

— Он не в порядке. — сказала Дрю. — Не так, как кажется. Ты знаешь это?

Кит ожидал, что скажет что-то защищающее, или будет отрицать, что что-то необычное происходит. Вместо этого, он сполз на стол, словно он опустил свой тяжёлый вес, но его ноги всё ещё дрожали от его носки.

— Это как — я не знаю — люди просто не видят этого. — сказал он, настолько облегчённый от этих слов, что это почти ранило. — Он не в порядке. Как он может?

Когда Дрю снова заговорила, её голос был мягче.

— Никто из нас не в порядке, — сказала она. — Может это часть этого. Когда ты сам страдаешь, иногда бывает трудно увидеть, как другие люди страдают по-другому или больше.

— Но Хелен…

— Хелен не знает нас так хорошо, — Дрю дёрнула прядь своих волос. — Она пытается, — признала она, — Но как она может увидеть, насколько Тай другой сейчас, когда она не знает, каким он был прежде? Марк был занят фейрийскими делами, а Джулиана и Эммы не было здесь. Если кто-то заметит сейчас, когда всё немного успокоилось, то это будет Джулиан.

Кит не был уверен, как вы можете описать «общество, вероятно, на пороге войны» как «успокоившееся», но он чувствовал, что у Блэкторнов была не такая шкала для этих вещей, как у него.

— Я имею в виду, в некотором смысле, он в порядке, — сказал Кит. — Я думаю, это то, что сбивает с толку. Кажется, что он функционирует нормально и делает обычные, каждодневные вещи. Он ест завтрак. Он стирает свою одежду. Но единственная вещь, которая проносит его сквозь это…

Он оборвал себя, ладони резко вспотели. Он почти сказал это. Иисус Христос, он почти нарушил своё обещание Таю, потому что Дрю была дружелюбным лицом, с которым можно поговорить.

— Прости, — сказал он в тишине. Дрю смотрела на него насмешливо. — Я не имел ничего в виду. Он сузила свои глаза в подозрении.

— Ты пообещал ему, что не скажешь, — сказала она. — Хорошо, как насчёт того, чтобы я угадала, что он задумал, а ты скажешь мне, права я или нет?

Кит устало пожал плечами. Она в любом случае не догадалась бы.

— Он пытается связаться с призраком Ливви, — сказала она. — История о Туле заставила меня подумать об этом. Люди, которые умирают, существуют в других формах. Мы просто не можем … дотянуться до них. — она моргнула очень быстро и посмотрела вниз.

— Да, — Кит услышал себя говорящего это, словно с огромного расстояния. — Это оно. Это то, что он делает.

— Я не знаю, хорошая ли это идея. — Дрю выглядела несчастной. — Если Ливви ушла дальше, если она в хорошем месте, её дух не будет здесь, на Земле. Я имею в виду, призраки могут появляться ненадолго ради чего-то важного… или если они призваны правильным способом. Кит подумал о парабатае Роберта Лайтвуда возле его погребального костра. Чего-то важного.

— Я могу попробовать поговорить с ним, — сказала Дрю слабым голосом. — Напомнить ему, что у него всё ещё есть сестра. Кит подумал о ночи, когда Дрю пошла с ними выступить против Барнабаса. Тай казался более спокойным, более счастливым с ней, хотя он и не признал бы этого.

— Мы собираемся этой ночью… — Нет. Лучше не говорить ей о Шейде. — Достать последнюю часть того, что нам нужно для заклинания. — он соврал поспешно. — Мы встречаемся в коридоре внизу в десять. Если ты окажешься там, ты можешь шантажировать нас, чтобы мы взяли тебя с нами.

Дрю сморщила нос.

— Я должна быть плохим парнем?

— Да ладно, — сказал Кит. — Тебе выпадет возможность покомандовать нами. Не говори мне, что тебе не понравится это хоть немного.

Она захихикала.

— Да, вполне возможно. Хорошо, согласна. Увидимся там. Кит повернулся, чтобы открыть дверь и выйти. Потом остановился. Не смотря на Дрю, он сказал:

— Я провёл всю свою жизнь обманывая других людей. Почему тогда мне так сложно врать этому одному человеку. Таю?

— Потому что он твой друг, — сказала Дрю. — Какие другие причины тебе нужны?

* * *

Открытие ящика, где он хранил краски, снова что-то значило для Джулиана. Каждый тюбик краски хранил своё собственное обещание, свою собственную личность. Пурпурный красный, прусский голубой, кадмиевый оранжевый, марганцевый фиолетовый.

Он вернулся к тканевому холсту, который он оставил пустым прошлой ночью. Он кинул тюбики с краской, которые выбрал, на стол. Титановый белый. Холодный тёмно-коричневый. Неаполитанский жёлтый. Это были цвета, которые он всегда использовал, чтобы нарисовать волосы Эммы.

Воспоминания о ней прошли сквозь него, как нож: то, как она смотрела на него в дверном проёме её спальни, её лицо белое, ресницы усеяны слезами. Был ужас в невозможности дотронуться до человека, которого ты любишь, поцеловать его, держать его, но еще больший ужас в невозможности успокоить его.

Покинув Эмму, даже после того, как она попросила его, он чувствовал словно разрывает себя на части: его эмоции были слишком новыми, слишком ранящие и сильные. Он всегда искал комфорта в студии, хотя и не нашёл его прошлой ночью, когда попытка рисовать была похожа на попытку говорить на иностранном языке, которого он никогда не учил. Но всё было по-другому сейчас.

Когда он взял кисть, она чувствовалась как продолжение его руки. Когда он начал рисовать длинными, яркими взмахами, он точно знал, какого эффекта хочет достичь. Пока изображения приобретали форму, его сознание затихало. Боль всё ещё была там, но он мог её терпеть. Он не знал, как долго он рисовал, когда кто-то постучался в дверь.

Много времени прошло с тех пор, как он мог впадать в расплывчатое мечтательное состояние творца; даже в Туле у него было мало времени с цветными карандашами. Он поставил кисти, которые использовал, в стакан с водой и пошёл посмотреть, кто это был. Он почти ожидал, что это была Эмма — почти надеялся, что это была Эмма — но это была не она.

Это был Тай. Руки Тая были в передних карманах его свитшота. Его взгляд метался по лицу Джулиана.

— Могу я войти?

— Конечно. — Джулиан смотрел, как Тай неторопливо вошёл в комнату, бросая взгляд на рисунки, прежде чем начать изучать новые холсты Джулиана. Тай давно хотел эту комнату как офис, или лабораторию, но Джулиан всегда держался за неё упрямо. Не то, чтобы он держал Тая подальше отсюда.

Когда Тай был младше, эксперименты с красками и бумагой держали его отвлечённым часами. Он никогда не рисовал ничего конкретного, но у него было отменное чувство цвета — не то, чтобы Джулиан был пристрастен. Все его картины оказались интенсивными водоворотами пигментов, такими яркими и цветастыми, что, казалось, выпрыгивали из бумаги. Тай смотрел на холст Джулиана.

— Это меч Ливви, — сказал он. Он не звучал раздраженным — больше задающим вопрос, словно не был уверен, почему Джулиан нарисовал его. Сердце Джулиана пропустило удар.

— Я пытался подумать о том, что лучше бы символизировало ей. Тай дотронулся до золотой подвески на его горле.

— Это всегда заставляет меня думать о Ливви.

— Это … это хорошая идея, — Джулиан прижался к центральному островку. — Тай, — сказал он. — Я знаю, что меня не было здесь для тебя после смерти Ливви, но я здесь сейчас.

Тай взял неиспользованную кисть. Он пробежал пальцами по ворсинкам, дотрагиваясь ими до кончика каждого пальца, словно был потерян в этом чувстве. Джулиан ничего не сказал: он знал, что Тай думал.

— Это не твоя вина, — сказал Тай. — Инквизитор отослал вас.

— Моя это вина или нет, я всё ещё отсутствовал. — сказал Джулиан. — Если ты хочешь поговорить со мной о чём-то сейчас, я обещаю выслушать.

Тай посмотрел вверх, его краткий серый взгляд, словно лёгкое касание.

— Ты всегда был здесь для нас, Джулс. Ты сделал всё для нас. Ты управлял целым Институтом. — Я… — Теперь моя очередь быть здесь для остальных из вас, — сказал Тай и положил кисть обратно. — Я должен идти. Мне нужно встретиться с Китом.

Когда он ушёл, Джулиан сел на табуретку, придвинутую к чистому мольберту. Он смотрел, не видя ничего, вперёд себя, слушая, как слова Тая эхом отдаются в голове. Ты управлял целым Институтом. Он подумал о Горации, о решимости Горация, чтобы весь мир Сумеречных Охотников видел, как он говорит с Неблагим Королём. Он не понимал, почему до этого. Без его эмоций, он не мог понять причины Горация. Сейчас он понимал, и он знал, что это было ещё более необходимым, чем он верил, чтобы остановить его. Он подумал о старом офисе Артура, о часах, которые он проводил там на рассвете, составляя и отвечая на письма. Вес Институтской печати в его руке. Эта печать была в офисе Алины и Хелен сейчас. Они взяли всё, что могли, из офиса Артура, что могло помочь с их новой работой. Но они не знали о секретных отделениях в столе Артура, а Джулиана не было здесь, чтобы сказать им.

Ты управлял целым Институтом.

В этих отделениях были аккуратные списки имён, которые он сохранил — каждый важный житель Нижнего мира, каждый член Совета, каждый Сумеречный Охотник в каждом Институте. Он выглянул в окно. Он чувствовал себя живым, энергичным — не абсолютно счастливым, но обнаружившим цель. Он закончит свою художественную работу сейчас. Позже, когда все уснут, настоящая работа начнётся.

Глава 26

Движение в воздухе

Стук. Стук. Стук.

Эмма с молниеносной быстротой перекидывала и метала один за другим сбалансированные ножи: сверху, сверху, в сторону. Они прорезали воздух и врезались в цель, нарисованную на стене, а их рукоятки дрожали от кинетической силы. Она наклонилась и схватила еще два из груды у ее ног. Она не сменила свою майку и джинсы на тренировочную одежду, а потому была вся мокрая от пота, а ее распущенные волосы прилипли к ее шее. Ей было все равно. Как будто она снова вернулась в то время, когда она еще не поняла, что влюблена в Джулиана. Время, когда она была полна ярости и отчаяния, и ее всецело занимала смерть ее родителей.

Она бросила следующие два ножа, лезвия скользили по ее пальцам, их полет был плавным и строго контролируемым. Стук. Стук.

Она помнила дни, когда она бросала столь много бо-сюрикенов, что ее руки трескались и кровоточили. Сколь много этой ярости было связано с ее родителями — так как она знала, что ее там было много, — и сколько было из-за того, что она держала двери своего сознания плотно закрытыми, никогда не позволяя себе осознать, чего она хочет и что могло бы сделать ее по-настоящему счастливой?

Она взяла еще два ножа и отвернулась от цели, тяжело дыша. Невозможно было не думать о Джулиане. Теперь, когда заклинание было с него снято, она почувствовала отчаянное желание быть с ним, смешанное с горечью сожаления… сожаления о сделанном в прошлом выборе, сожаления о потерянных годах. Она и Джулиан оба отрицали очевидное, и посмотрите, чего это им только стоило. Если бы кто-либо из них смог признаться в том, почему им не стоит быть парабатаями, им бы не пришлось разлучаться. Или же быть изгнанными от всего, что они любили.

Любовь сильна, и чем больше вы вместе и позволяете себе чувствовать, что любите, тем сильнее она будет становится. Вы не должны прикасаться друг к другу. Не разговаривайте друг с другом. Старайтесь даже не думать друг о друге.

Стук. Нож плавно пролетел через ее плечо. Стук. Еще один. Она повернулась и увидела, что рукоятки вибрируют в том месте, где ножи воткнулись в стену.

— Хороший бросок. Эмма обернулась. Марк прислонился к дверному проему, его тело, подобно длинной, худой перекладине находилось в тени. Он был одет в свои пожитки, и он выглядел усталым. Даже больше чем усталым, он выглядел истощенным. Она впервые за долгое время оказалась с Марком наедине. И в этом не было их вины — им пришлось разделиться в Идрисе, а затем в Стране Фейри и в Туле, — но, возможно, у этого факта была и другая причина. Все эти дни Марк был переполнен печалью, как будто он постоянно ждал, чтобы сказать, что он что-то потерял. И эта печаль казалось более глубокой, чем та, которую он принес с собой из Страны Фейри. Она подняла еще один нож. И протянула его.

— Хочешь бросить следующий?

— Очень даже.

Он подошел и взял у нее нож. Она немного отступила, когда он вытянул руку, прицеливаясь.

— Хочешь поговорить о том, что происходит с Кристиной? — нерешительно спросила она. — И… Кираном?

Он выпустил нож. Он вошел в стену рядом с одним из ножей Эммы.

— Нет, — сказал он. — Я стараюсь не думать об этом, и я не думаю, что обсуждение этого достигнет той цели.

— Хорошо, — сказала Эмма. — Ты хочешь просто бросать ножи в тишине вместе со зловещим братаном?

Он слегка улыбнулся.

— Есть и другие вещи, помимо моей личной жизни, которые мы могли бы обсудить. Что-то вроде твоей личной жизни.

Настала очередь Эммы схватить нож. Она бросила его со всей силой и злобой, и он вошел в стену достаточно сильно, чтобы сломать дерево.

— Это звучит примерно так же весело, как вонзать себе в голову ножи.

— Я полагал, что миряне обсуждают погоду, когда им больше не о чем говорить, — сказал Марк. Он пошел, чтобы снять лук и колчан со стены. Лук был изящным примером мастерства, вырезанный с филигранью рун. — Но мы не миряне.

— Иногда я задаюсь вопросом, почему нет, — сказала Эмма. — Учитывая тот факт, что я не думаю, что нынешнее правительство в Аликанте хотело бы, чтобы мы вообще были Нефилимами.

Марк натянул тетиву и выстрелил. Стрела рассекла воздух, войдя прямо в центр мишени на стене. Эмма ощутила мрачное чувство гордости: люди часто недооценивают то, насколько хорошим воином был Марк.

— Неважно, что они думают, — сказал Марк. — Разиэль сделал нас Сумеречными Охотниками. Не Конклав.

Эмма вздохнула.

— Что бы ты делал, если бы все сложилось иначе? Если бы ты мог делать что угодно, быть кем угодно. Если бы все это закончилось.

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Ты всегда хотела быть как Джейс Эрондейл, — сказал он. — Величайшей из всех воинов. Я же хотел бы быть похожим на Алека Лайтвуда. Я хотел бы сделать что-то важное для Сумеречных Охотников и Нижнемирцев. Для того, чтобы стать частью обоих из миров.

— Я не могу поверить, что ты помнишь, что я всегда хотела быть похожей на Джейса. Это так неловко.

— Это было так мило, что ты хотела быть таким же воином, особенно когда ты была такой маленькой. — Он улыбнулся настоящей улыбкой, осветившей его лицо. — Я помню тебя и Джулиана, когда вам было по десять лет: оба с деревянными мечами, и я пытаюсь научить вас не бить друг друга по голове.

Эмма хихикнула.

— Я думаю, что ты не был таким уж и старым! Тебе было четырнадцать!

Он пришел в себя.

— Я думаю, что не все странности являются плохими, — сказал он. С тех пор как я вернулся из Страны Фейри таким, как был… это сократило пропасть лет между мной и Джулианом, а также мной и тобой. Теперь дружба между нами гораздо крепче, нежели дружба со старшим братом, и это является подарком для меня.

— Марк, — начала она и замолчала, глядя в западное окно. Что-то… кто-то… шел по дороге к Институту, темная фигура двигалась целенаправленно. Она заметила блеск золота. — Мне нужно идти. — Эмма схватила длинный меч и выбежала из комнаты для тренировок, оставив Марка смотреть ей вслед.

Энергия пронзила ее тело. Она спустилась по лестнице, перепрыгивая по три ступеньки за раз, выскочила через передние двери и пересекла траву в то время, как увиденная ею фигура достигла вершины дороги. Луна была яркой, наводняя мир яркими лучами света. Эмма моргнула, прогоняя звезды, и пристально посмотрела на Зару Дирборн, направляющуюся к ней через траву. Зара была полностью одета в ее доспехи Центуриона и приколотой к ним брошью Primi Ordines. Ее волосы были плотно стянуты на ее затылке, а ее карие глаза сузились. В ее руке был золотой меч, сияющий словно свет зари. Кортана. Блеск золота. Эмма полностью застыла. Она выхватила длинный меч из ножен, хотя теперь, когда она смотрела на свой любимый клинок, он ощущался мертвой тяжестью в ее руке.

— Стой, — сказала она. — Тебе не рады здесь, Зара.

Зара одарила ее легкой маленькой улыбкой. Она совершенно неправильно держала Кортану и это ослепило Эмму яростью. Вэйланд Смит сделал этот клинок, и теперь он был в липкой неумелой руке Зары.

— Разве ты не собираешься спросить меня об этом? — спросила она, вращая меч, словно это была игрушка. Эмма проглотил горький гнев.

— Я не буду у тебя ни о чем спрашивать, за исключением требования покинуть нашу собственность. Сейчас же.

— В самом деле? — проворковала Зара. — Вашу собственность? Это Институт, Эмма. Собственность Конклава. Я знаю, что ты и Блэкторны относитесь к нему, словно он ваш. Но это не так. И вы будете здесь жить не так уж и долго.

Эмма покрепче сжала свой меч.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы отправили послание, — сказала Зара. — Не притворяйся, словно ничего не знаешь об этом. Большинство других Институтов явились в Идрис, чтобы оказать свою поддержку. Но не вы, ребята. — Она неумело покрутила Кортаной. — Вы даже не ответили на призыв. А имена в реестре были шуткой. Вы полагали, что мы настолько глупы, чтобы вот так просто купиться на это?

— Да, — сказала Эмма. — Кроме того, похоже, чтобы понять это, вам понадобилась для этого, по крайней мере, целая неделя. Кто в конце концов догадался об этом? Мануэль?

Зара вспыхнула.

— Ты считаешь, что это умно, не принимать ничего всерьез? Не воспринимать всерьез угрозы Нижнемирцев? Саманта мертва. Она выбросилась из окна Базилиаса. Из-за твоих друзей фейри…

— Я уже знаю, что на самом деле тогда произошло, — сказала Эмма с чувством огромной печали по отношению к Саманте. — Киран вытащил Саманту из бассейна. Он пытался помочь ей. Ты можешь перекручивать вещи и обстоятельства, Зара, но ты не можешь просто делать факты такими, какими ты хочешь их видеть. Вы стояли вокруг и смеялись, когда Саманта упала в эту воду. И жестокость, которую она видела… ужасная боль, которую она причинила… это все было из-за тебя и того, что ты заставила ее сделать. И это правда.

Зара уставилась на нее, ее грудь вздымалась и быстро опадала.

— Ты не заслуживаешь Кортаны, — сказала Эмма. — Ты не заслуживаешь держать ее в своих руках.

— Я не заслуживаю? — Прошипела Зара. — Тебе это дали, потому что ты Карстаирс! И все! Я упорно работала для того, чтобы заслужить уважение, а тебе его люди просто дали, как будто ты особенная, потому что твои родители погибли во время Темной Войны. Многие люди погибли в Темной Войне. Ты вовсе не особенная. — Она шагнула к Эмме, Кортана дрожала в ее руках. — Разве ты не понимаешь? Ничто из этого не является твоим. Ни Институт. Ни этот меч. Ни Блэкторны, которые не являются твоей семьей. Ни репутация великого воина. Ты ничего из этого не заслужила.

— Как же тебе повезло, что твоя репутация фанатичной задницы полностью заслужена, — сказала Эмма.

Зара залилась блеклым румянцем. Ее глаза сердито блестели.

— У вас есть двадцать четыре часа, чтобы прийти в Идрис и принести клятву в верности Когорте. Если вы опоздаете хотя бы на пять минут, вас будут считать дезертирами, и я самолично убью каждого дезертира. Начиная с тебя.

Эмма подняла свой меч.

— Тогда убей меня прямо сейчас.

Зара отступила назад.

— Я сказала, что у вас есть двадцать четыре часа. Ярость с шипением прошла через нервы Эммы.

— А я сказала, убей меня прямо сейчас. — Она ткнула мечом в сторону Зары, зацепив им край плаща Зары и прорезав его. — Ты пришла сюда. Ты бросила мне вызов. Ты угрожала моей семье. Зара широко открыла рот. Эмма подозревала, что Зара редко когда-либо вступала в драку, которая не соответствовала ее условиям. — Ты лгунья, Зара, — сказала она, наступая с обнаженным мечом. Зара отшатнулась назад, почти спотыкаясь о траву. — Ты никогда ничего не достигла. Ты брала на себя ответственность за то, что делают другие люди, и использовала это, чтобы подняться, но люди могут видеть тебя насквозь… Ты выбираешь тех, кто слаб, чтобы выглядеть сильнее на их фоне. Ты обманщица, воровка и трусиха.

Зара зарычала, поднимая Кортану.

— Я не трусиха!

— Так дерись со мной! — Эмма взмахнула мечом. Зара едва подняла Кортану в воздух, и та сильно ударила о клинок Эммы, неуклюже вывернув на себя запястья Зары. Она взвизгнула от боли, и Эмма снова ударила по Кортане… было абсолютно неправильно сражаться против Кортаны, как будто мир вывернулся наизнанку. Она должна была бы чувствовать сострадание к боли Зары, подумала Эмма. Но она этого не сделала. Она ощутила лишь дикий гнев, толкая, тяжело дыша и задыхаясь, другую девушку, назад — назад по поросшему травой холму, пока они не оказались на краю обрыва и пока море не оказалось под ними.

Зара проскользила пятками по краю обрыва и попыталась дать отпор, но когда она подняла Кортану и замахнулась ею на Эмму, клинок в последний момент извернулся в сторону, словно изгибаясь, как живой предмет в ее руке. Зара взвизгнула, словно неуравновешенная. Эмма пригнулась и ударила Зару снизу, выбив почву у нее из-под ног. Зара упала, ударившись о землю, ее тело наполовину свисало с края утеса. Эмма зашагала к ней с мечом в руке. Волна силы прошла сквозь нее, словно электричество, пронизывающее провод. Она ощущала почти пьянящее чувство от этого, словно она возвышалась над Зарой, взирая на нее с равнодушием ангела мщения, существом света, настолько сильным, что это сделало их почти бесчеловечными. Я могла бы своим клинком разрубить ее пополам. Я могла бы вернуть Кортану обратно.

Она подняла свой длинный меч. Она могла видеть себя как бы со стороны: огромная фигура, возвышающаяся над Зарой.

Их руны начали гореть, подобно огню, словно у них был огонь в венах вместо крови. Люди говорили, что клинки подобны этому, разрушались в руках тех, кто боролся с ними. Черные линии распространились по их телам, и они стали чудовищными… физически чудовищными. Эмма отступила назад, голос Дианы эхом раздался в ее голове. Она стояла, не шевелясь, а Зара, задыхаясь, вскарабкалась по краю утеса и перекатилась на колени. Видение Эммы себя в качестве ангела мщения исчезло. Вместо этого в ее затылке прошептал тихий и разумным голос, безошибочно принадлежащий Джулиану, сообщая ей о том, что Гораций Дирборн наверняка знает, где находится его дочь, и будет знать, кого обвинить, если она пропадет или что-либо причинит вред Заре, либо отнимет у нее Кортану, и приведет Конклав в Институт Лос-Анджелеса.

— Вставай, — сказала Эмма, голосом наполненным презрением. Зара поднялась на ноги. — И убирайся отсюда.

Зара задыхалась, ее лицо было измазано в грязи.

— Ты маленькая извращенка, — прошипела она, все ее притворство исчезло. — Мой отец рассказал мне о тебе и твоем парабатае… ты отвратительна… полагаю, что ты хочешь быть похожей на Клэри и Джейса, а? Желая то, что запрещено? И противно?

Эмма закатила глаза.

— Зара, Клэри и Джейс не приходились друг другу родственниками.

— Да, но, они думали, что приходились, а это одно и тоже! — закричала Зара, подобно воющей башне. — И теперь они мертвы! Вот что будет с тобой и Джулианом! Мы оставим ваши трупы на поле битвы, а вороны выклюют ваши глаза, я позабочусь об этом…

— На каком поле битвы? — Тихо спросила Эмма. Зара побледнела. Ее рот открывался, а слюна покрывала ее губы. Наконец она подняла Кортану между собой и Эммой, словно отгоняя вампира распятием.

— Двадцать четыре часа, — выдохнула она. — Если вы не будете у ворот Аликанте, то никого из вас не останется в живых. Она повернулась и пошла прочь. Эмме потребовался весь ее самоконтроль, чтобы не последовать за ней. Она заставила себя отвернуться от Зары. И вернуться в Институт. Она промчалась через лужайку и вверх по лестнице. К тому времени, как она достигла входной двери, ее гнев превратился в предвкушение: ей нужно будет поговорить с Джулианом. Она должна была рассказать ему о Заре. Она рывком открыла переднюю дверь, уже представляя, что Джулиан сказал бы ей. Он сказал бы ей не беспокоиться. У него будет план того, что им нужно будет делать. Он мог бы даже заставить ее рассмеяться…

Последовала вспышка острой боли в ее руке. Ее руна. Она задохнулась и вздрогнула. Она находилась на лестничной площадке Института, которая была пуста, хвала Ангелу. Она закатала рукав своей рубашки. Парабатайская руна пылала на ее предплечье, словно клеймо, красным пятном на ее коже. Она осела спиной к стене. Если даже мысли о Джулиане сделали это, то сколько времени у них осталось? Сколько времени, прежде чем она должна будет пойти к Магнусу и лишиться навсегда своих рун?

* * *

Прислонившись к стенке камеры Гарда, Диего держал брата в своих руках. Джейми в какой-то момент уснул прошлой ночью, или, по крайней мере, Диего предполагал, что была ночь… трудно было сказать наверняка, когда не было возможности отслеживать время, за исключением еды, которая подавалась нерегулярно. Оставалось только спать, есть и пытаться сохранить силы Джейми. Джейми дышал напротив него — низкие нерегулярные вдохи, его глаза были закрыты.

Одни из самых ранних воспоминаний Диего о брате, были о том, как держал его на руках. Когда ему было пять лет, а Джейми всего три, он носил его везде. Он боялся, что в противном случае Джейми, перебирая своими короткими ножками, упустит в мире все то, что хотел показать ему Диего. Иногда в конце долгого дня его младший брат засыпал у него на руках, и Диего уносил его в постель и укладывал спать. Диего всегда заботился о своем брате, и беспомощность, которую он испытывал теперь, наполняла его яростью и отчаянием. Так долго, он воспринимал Джейми маленьким мальчиком: быстрым и озорным. Даже когда он сбежал с Этернидадом, это казалось еще одной его игрой, в которой он всегда вылезал из неприятностей и фокусничал. Но в последние несколько дней, когда Джейми стал слабее, но отказывался говорить Заре что-либо о семейной реликвии, Диего увидел стойкость под игривым отношением брата, его преданностью семье и делу.