Поступь хаоса Несс Патрик
– И раньше тоже. После… – Она умолкает.
– После Аарона, да.
– Аарон! – тявкает Манчи, и девчонка едва заметно морщится:
– Так его звали, верно?
Я киваю, не переставая жевать:
– Ага, в точку.
– Он не назвал своего имени. Я сама откуда-то узнала.
– Добро пожаловать в Новый свет. – Я откусываю еще мяса – верней, отрываю зубами, потому что кусок попался жесткий, – и случайно задеваю болячку. Одну из многих. – Ай! – Выплевываю непрожеванное мясо и целую кучу крови.
Девчонка смотрит на это дело и вдруг откладывает еду в сторону. Она берет свою сумку и достает оттуда синюю коробочку, чуть побольше той, для разведения костра. Нажимает кнопку, открывает и вытаскивает кусок белой материи и маленький железный скальпель. Подходит ко мне.
Я все еще сижу, но отшатываюсь, когда девчонка протягивает руки к моему лицу.
– Пластырь, – говорит она.
– У меня свой есть.
– Этот лучше.
Я отползаю еще дальше.
– Ты… – говорю я, выдувая воздух через нос и тряся головой, – ты очень добра…
– Тебе больно.
– Да.
– Знаю, – говорит девчонка. – Потерпи.
Осмотрев мой опухший глаз, она скальпелем отрезает от пластыря небольшой кусочек и уже хочет наклеить его мне на лицо, когда я отползаю назад. Девчонка молчит, но рук не убирает – ждет, типа. Я вздыхаю, закрываю глаза и подставляю ей лицо.
Пластырь касается ушибленного места, и я тут же чувствую приятную прохладу, боль отступает, как будто ее выметают мягкими перышками. Девчонка залепляет другую рану, у линии волос, и аккуратно приклеивает кусочек пластыря на разбитую губу. Все это так приятно, что я до сих пор сижу с закрытыми глазами.
– Для зубов ничего нет, – говорит девчонка.
– Ну и ладно, – почти шепчу я. – Обалдеть, твой пластырь в сто раз лучше моего.
– Он частично живой. Из искусственной биоткани. Когда рана заживет, ткань отомрет сама.
– А-а, – протягиваю я со знающим видом, хотя на самом деле ни черта не понял.
Наступает долгая тишина, я открываю глаза. Девчонка отошла и сидит на камне, разглядывая меня, мое лицо.
Мы ждем. Похоже, так надо.
Да, так надо, потому что через минуту или две ожидания девчонка начинает рассказывать:
– Наш корабль упал. – Она опускает голову, кашляет и начинает заново: – Наш корабль упал. Начался пожар, мы летели уже низко и думали, что все обойдется, но аварийное шасси оказалось неисправно, и… – Она растопыривает пальцы, показывая, что следует за «и». – Корабль разбился.
– Это были твои ма и па? – спрашиваю я через какое-то время.
Девчонка только поднимает взгляд на небо, синее и какое-то тощее, облака похожи на кости.
– А потом встало солнце, и явился человек.
– Аарон.
– Он был такой странный. Кричал, вопил, а потом ушел. И я попробовала сбежать. – Девчонка складывает руки на груди. – Я пыталась несколько раз, но все время ходила по кругу, и, где бы я ни пряталась, он везде меня находил, понятия не имею как. А потом я наткнулась на эти хижины или как их там.
– Постройки спэков, – говорю я, но девчонка не слушает.
Она поднимает взгляд на меня:
– И пришел ты. – Переводит взгляд на Манчи: – Ты и говорящая собака.
– Манчи! – лает мой пес.
Девчонка бледнеет, на ее глазах выступают слезы.
– Что это за место такое? – спрашивает она дрожащим голосом. – Почему ваши животные разговаривают? Почему я слышу твой голос, даже когда твои губы не шевелятся? Почему твоих голосов много и они наслаиваются друг на друга, как будто девять миллионов тебя разговаривают одновременно? Почему я вижу картинки, когда смотрю на тебя? Почему я видела мысли того человека?..
Она замолкает, подтягивает коленки к груди и крепко обхватывает их руками. Я чувствую, что мне лучше ответить сразу, не то она опять начнет раскачиваться.
– Мы переселенцы, – говорю я. Она поднимает взгляд на меня и все еще стискивает колени, но хотя бы не раскачивается. – Верней, были переселенцами. Лет двадцать назад мы приземлились в Новом свете и хотели тут обосноваться. Но наткнулись на аборигенов. Спэков. И они… они погнали нас прочь.
Я рассказываю ей историю, которую все прентисстаунцы, даже самые тупые фермерские мальчишки, знают наизусть.
– Мы годами пытались с ними помириться, однако спэки и слышать ничего не желали. Так началась война.
На слове «война» девчонка опускает голову.
– Спэки сражались не просто так: они атаковали нас всякими болезнями и микробами. Такое у них было оружие. Один микроб, например, должен был убить весь наш скот, но вместо этого животные заговорили. – Я смотрю на Манчи. – Это не так клево, как кажется. – Снова поднимаю взгляд на девчонку. – А из-за другого микроба мы заболели Шумом.
Я жду. Она молчит. Но мы оба знаем, что будет дальше, потому что мы это уже проходили, так?
Я делаю глубокий вдох.
– Микроб убил половину мужчин и всех женщин на планете, включая мою ма, а мысли выживших мужчин перестали быть тайной для остального мира.
Девчонка прячет подбородок между коленей.
– Иногда я слышу очень четко, – говорит она. – Иногда я могу точно сказать, о чем ты думаешь. Но только иногда. Все остальное время это просто…
– Шум.
Она кивает.
– А что стало с аборигенами?
– Нет больше аборигенов.
Опять кивает. Минуту мы сидим молча, игнорируя очевидное, но потом игнорировать его уже нельзя.
– Я умру? – тихо спрашивает она. – Микроб убьет и меня?
Слова звучат по-другому из ее уст, с этим странным акцентом, хотя означают ровно то же самое, и в моем Шуме стучит одно слово: возможно, – однако вслух я заставляю себя сказать:
– Не знаю.
Девчонка опять пристально смотрит на меня.
– Правда, не знаю, – говорю я вполне искренне. – Спроси ты неделю назад, я бы даже не сомневался, но теперь… – Я смотрю на свой рюкзак, в котором лежит книга. – Я не знаю. Надеюсь, что нет.
Возможно, говорит за меня Шум. Возможно, ты умрешь, и хотя я изо всех сил пытаюсь скрыть эту мысль другим Шумом, она такая грустная и обидная, что никуда ее не денешь.
– Прости, – говорю я.
Девчонка молчит.
– А возможно, если мы доберемся до другого поселения… – Я не заканчиваю, потому что сам не знаю, что будет тогда. – Ты еще не заразилась. Это уже кое-что.
– Ты должен их предупредить, – бубнит девчонка себе в коленки.
Я резко поднимаю глаза:
– Что?
– Ну, та надпись на карте… Ты пытался прочесть книгу.
– Я не пытался, – говорю я почему-то гораздо громче, чем хотел.
– Неважно. Я видела слова. Там написано: «Ты должен их предупредить».
– Я знаю! Я знаю, что там написано.
Ну разумеется, «Ты должен их предупредить». Болван, идиот!
– Мне показалось, что… – начинает девчонка.
– Я умею читать!
Она поднимает руки:
– Ладно, ладно.
– Умею!
– Да я только хотела…
– Мало ли что ты хотела! – Я хмурюсь, и мой Шум так разбушевался, что Манчи вскакивает на ноги. Я тоже. Поднимаю с землю рюкзак. – Нам пора.
– Кого тебе надо предупредить? – спрашивает девчонка. – И о чем?
Ответить я не успеваю (а впрочем, я и не знал ответа), потому что раздается громкий щелчок, который в Прентисстауне значил бы только одно.
Что кто-то взвел курок.
На скале перед нами стоит человек с ружьем, и дуло смотрит прямо на нас.
– Что меня сейчас больше всего волнует, – раздается голос из-за ружья, – так это на кой ляд щенки спалили мой мост?
14
На другом конце ружья
– Ружье! Ружье! Ружье! – лает Манчи, прыгая туда-сюда в пыли.
– Лучше б вы успокоили свое чучело, – говорит голос. Лицо говорящего от нас скрыто. – Вы ведь не хотите, чтоб с ним приключилась беда?
– Тихо, Манчи! – говорю я.
Он поворачивает ко мне морду:
– Ружье, Тодд? Пиф-паф!
– Знаю. Заткнись.
Он умолкает, и наступает тишина.
Ну, если не считать моего Шума.
– Я вроде только что задала щенкам вопрос, – говорит голос, – и теперь жду ответа, ага.
Я оглядываюсь на девчонку. Она пожимает плечами, но я замечаю, что руки у нас обоих подняты.
– Что? – переспрашиваю я.
Человек с ружьем сердито хмыкает:
– Говорю, кто вам разрешил жечь чужие мосты, а?
Я молчу, девчонка тоже.
– Думаете, я вам палкой угрожаю?! – Ружье дергается.
– За нами гнались! – наконец заявляю я, не придумав ничего получше.
– Гнались, говоришь? – переспрашивает человек. – И кто ж за вами гнался?
А вот тут я попадаю в тупик. Что опасней – сказать правду или соврать? На чьей стороне винтовка – на нашей или мэра? Не сдадут ли нас Прентиссу в качестве подарка? Или этот человек ведать не ведает о Прентисстауне?
Мир – опасное место, если ты знаешь слишком мало.
Например, почему здесь так тихо?!
– Про Прентисстаун мне известно, не волнуйся, – говорит человек, читая мой Шум с неприятной для меня точностью и снова щелкая затвором. – Если вы оттуда…
И тут девчонка подает голос. После этого она перестает быть для меня девчонкой и становится Виолой.
– Он спас мне жизнь.
Я спас ей жизнь.
Говорит Виола.
Забавное ощущение.
– Да что ты? – говорит человек. – А откуда тебе знать, что он ради тебя старался, а не ради себя?
Девчонка – Виола – смотрит на меня и морщит лоб. Моя очередь пожимать плечами.
– Хотя нет. – Голос меняется. – Нет-нет, я ничего дурного в мальчишке не вижу. Ты ведь еще щенок, а?
Я кое-как сглатываю.
– Через двадцать девять дней я стану мужчиной.
– Нечем тут гордиться, щенок. Учитывая, откуда ты родом.
А потом человек опускает ружье.
Вот почему было так тихо.
Он женщина.
Он взрослая женщина.
Нет, он старуха.
– Раз уж ты такой сообразительный, хватит говорить про меня «он». – Женщина все еще целится в нас. – И эта старуха, кстати, легко может вас пристрелить.
Она смотрит на меня пристально, мастерски читая мой Шум, как умел только Бен. Выражение ее лица то и дело меняется, словно она меня оценивает, точь-в-точь как делал Киллиан, пытаясь понять, вру я или нет. Впрочем, Шума у этой женщины нет, так что она может хоть песенку про себя петь, а я и знать не буду.
Она поворачивается к Виоле и меряет ее таким же тяжелым взглядом.
– Вот так щенки! – восклицает старуха, снова поворачиваясь ко мне. – Тебя прочесть легко, как младенца. – Потом она обращается к Виоле: – А твоя история позапутанней будет, да?
– Я бы с удовольствием все рассказала, если бы вы перестали в нас целиться, – говорит Виола.
От удивления даже Манчи поднимает на нее взгляд. Я поворачиваюсь к Виоле с разинутым ртом.
Со скалы доносится хихиканье. Старуха смеется. На ней кожаная одежда, поношенная и насквозь пропыленная, шляпа с полями и высокие сапоги – чтобы ходить по грязи. Как будто она самый обычный фермер.
Но она все еще целится в нас из ружья.
– Вы сбежали из Прентисстауна, так? – спрашивает она, снова заглядывая в мой Шум.
Скрыть от нее ничего нельзя, так что я рисую в воображении все, от чего мы сбежали, и что случилось на мосту, и кто за нами гнался. Старуха видит – я знаю, что видит, – но только сжимает губы и немножко щурится.
– Ну что ж, – говорит она наконец, беря винтовку в одну руку и спускаясь к нам. – Врать не буду: то, что вы взорвали мой мост, меня не порадовало. Грохот я услыхала еще на ферме, так-то. – Она спускается с последнего камня, встает неподалеку от нас, и от ее мощной взрослой тишины я, сам того не замечая, немного пячусь. – С другой стороны, на другой берег мы не ходили уже больше десяти лет. Я оставила мост на всякий случай. – Старуха еще раз окидывает нас внимательным взглядом. – И кто теперь скажет, что я была не права?
Мы все еще стоим с поднятыми руками, потому что от такой чего угодно можно ждать, верно?
– Я сейчас задам один вопрос и повторять его не буду, – говорит старуха, снова поднимая ружье. – Оно мне понадобится?
Мы с Виолой переглядываемся.
– Нет, – говорю я.
– Нет, мэм, – отвечает Виола.
Мэм? – думаю я.
– Это то же самое, что «сэр», красавчик. – Старуха закидывает винтовку за плечо. – Только про леди. – И приседает к Манчи: – А тебя как звать?
– Манчи! – лает тот в ответ.
– А, ну да, как же иначе! – Старуха треплет его за уши. – Ну а вы, щенки? – спрашивает она, не глядя на нас. – Вас как матушки окрестили?
Мы с Виолой опять переглядываемся. Называть свои имена не очень-то хочется, но старуха все-таки опустила ружье – честный обмен.
– Я Тодд. Она Виола.
– Чистая правда, – говорит старуха.
К этому времени она уже уложила Манчи на спину и чешет ему пузо.
– Скажите, как еще можно перебраться через реку? – спрашиваю я. – Другие мосты есть? Те люди…
– Я Матильда, – перебивает меня старуха, – но так меня зовут только чужие, а вы называйте Хильди. Быть может, в один прекрасный день вы заслужите право пожать мне руку.
Я снова смотрю на Виолу. Если у человека нет Шума, как понять, что он сумасшедший?
Старуха хохочет:
– Смешной ты, пострел! – Она встает, а Манчи перекатывается обратно на живот и поднимает на нее влюбленные глаза. – Отвечаю на твой вопрос: в двух днях езды отсюда вверх по течению есть брод, а до мостов еще очень далеко – что в одну, что в другую сторону.
Старуха снова окидывает меня уверенным и ясным взглядом, едва заметно улыбаясь. Видимо, она опять читает мой Шум, но никакого прощупывания, как обычно бывает с другими, я не чувствую.
Пока она смотрит, до меня доходит сразу несколько вещей, и я начинаю соображать что к чему. Похоже, Прентисстаун и впрямь изолировали из-за Шума, так? Потому что передо мной стоит живая и здоровая женщина, которая смотрит на меня по-доброму, однако близко не подходит и всех гостей из моих краев встречает заряженным ружьем.
А если я заразный, то Виола почти наверняка заразилась и в эту самую секунду, пока мы разговариваем, уже умирает, и вряд ли мне будут рады в том поселении, скорей всего, мне велят держаться подальше, и тогда конец, верно? Мое путешествие закончилось, хотя я даже не успел сообразить, куда иду.
– О, тебе и впрямь не будут рады, – говорит старуха. – Никаких «вряд ли» и «скорей всего». Но… – Тут она подмигивает, ей-богу, подмигивает. – Нельзя умереть от того, чего не знаешь.
– Поспорим? – отвечаю я.
Старуха отворачивается и идет обратно к каменистой тропинке, по которой спустилась со скалы. Мы провожаем ее взглядом до самой вершины.
– Идете, нет? – спрашивает она таким тоном, будто уже звала нас и мы ее задерживаем.
Я смотрю на Виолу, и та объясняет старухе:
– Нам надо попасть в поселение. – Виола косится на меня. – Рады нам там или нет.
– Попадете, не волнуйтесь, – отвечает старуха, – для начала вам, щеняткам, надо поесть и выспаться. Это и слепой увидит.
Мысль о еде и отдыхе так греет душу, что на секунду я даже забываю о винтовке. Но только на секунду.
– Надо идти дальше, – тихо говорю я Виоле.
– Я даже не знаю, куда мы идем, – так же тихо отвечает она мне. – А ты? Только честно.
– Бен сказал…
– Так, щенятки, слушайте меня: вы сейчас пойдете на мою ферму, хорошенько подкрепитесь и выспитесь; постель, правда, мягкой не будет, обещаю. А уж завтра утром отправимся в поселение. – Хильди произносит это слово нарочито громко и вытаращив глаза, как будто высмеивает нас.
Мы по-прежнему не двигаемся с места.
– Хорошо, смотрите на это так, – продолжает старуха. – У меня есть ружьишко. – Для наглядности она им помахивает. – Но я прошу вас пойти.
– Почему мы отказываемся? – шепотом спрашивает Виола. – Давай просто посмотрим.
Мой Шум удивленно вскидывается:
– Посмотрим на что?
– Я бы не отказалась от ванны. И от отдыха.
– Я тоже, – говорю я. – Но за нами гонятся люди, которых одним сломанным мостом не остановишь, и к тому же мы ничего о ней не знаем. Вдруг она убийца или еще кто.
– Да вроде нет. – Виола кидает на старуху быстрый взгляд. – Немного тронутая, но это, кажется, не опасно.
– Кажется! Да что тут может казаться? – Если честно, я уже немного злюсь. – Люди без Шума вообще никем не кажутся.
Виола вдруг морщится и стискивает зубы.
– Брось, я не про тебя…
– Вечно ты… – Она умолкает и трясет головой.
– Что вечно? – шепотом спрашиваю я.
Виола только злобно щурится на меня и поворачивается к старухе:
– Подождите! Я только возьму вещи. – Голос у нее сердитый.
– Эй! – удивленно вскрикиваю я. Что, уже забыла, как я спас ей жизнь? – Погоди, нам велели идти по дороге. Мы должны попасть в поселение!
– Дороги не всегда самый быстрый способ попасть в нужное место, – говорит старуха. – Вы еще не поняли?
Виола молча поднимает с земли сумку и хмурится, хмурится. Она готова идти – с первым попавшимся бесшумным человеком, – готова бросить меня по первому зову.
И она забыла то, о чем я не хотел говорить вслух.
– Я не могу пойти, Виола, – цежу я сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя и краснея от стыда (даже пластырь отваливается). – Я носитель микроба. Я опасен.
Она оборачивается и ядовито произносит:
– Может, тогда тебе вообще не стоило сюда идти?
Я разеваю рот:
– Ты чего, серьезно? Вот так возьмешь и просто уйдешь?!
Виола отворачивается, но ответить не успевает: ее перебивает старуха.
– Щеночек, – говорит она, – если ты волнуешься, что заразишь подругу, мы с ней пойдем впереди, а ты поодаль. Тебя твой пес будет охранять.
– Манчи! – лает Манчи.
– Его дело, – говорит Виола и начинает взбираться на скалу, к старухе.
– Еще раз: меня зовут Хильди, а не старуха, – говорит женщина.
Виола поднимается на вершину, и они, не сказав больше ни слова, уходят.
– Хильди, – повторяет Манчи.
– Заткнись.
Выбора у меня нет, так? Приходится топать за ними.
Читать бесплатно другие книги:
