Зеркало и свет Мантел Хилари

– Норфолк желает аудиенции. Грозится поговорить с вами по-отечески.

– Да? – Генрих выдавливает улыбку. – Будем надеяться, я окажусь лучше молодого Суррея. Постараюсь его не позорить.

– Он говорит, что ваш долг – жениться снова.

Король смотрит в стену:

– Я бы хотел провести остаток дней в целомудрии.

– Парламент тоже обратится к вашему величеству с такой просьбой.

– Что ж, тогда мне следует поступиться собственными желаниями. Наверное. – Король вздыхает. – Как там вдова, мадам де Лонгвиль? Я чувствую, что если и могу заинтересоваться женщиной, то только ею. Благородному дому Гизов польстит такое сватовство.

Ему описывали Марию де Гиз: рыженькая, живая, веселая, двое маленьких сыновей, полгода как вдовеет.

– Говорят, она очень высокая.

– Я и сам очень высокий.

Он думает: отправим Ганса написать ее портрет, а заодно и рост измерить.

– Есть затруднение, ваше величество. К ней сватается король Шотландский.

Генрих, ледяным тоном:

– Я не назвал бы это затруднением.

– Семья может упереться насчет приданого.

– Что, торговаться со мной? – Король раздосадован. – Есть и другие француженки. И вообще, я еще не сказал, что снова женюсь. Такого сокровища, как Джейн, мне больше не сыскать. – Трет глаза. – Вернитесь к этому разговору через неделю, милорд. Возможно, я сумею дать вам более удовлетворительный ответ.

Дорогу ему заступает Джейн Рочфорд, только что от бдения у гроба, на негнущихся ногах, усталая и злая.

– Мне нужны указания.

Он останавливается. Медленно улыбается:

– А вы их исполните?

– Мы, дамы, не знаем, как нам быть без госпожи. Нам уезжать или оставаться?

Двор королевы распущен, леди Мария намерена уехать в Хансдон или куда-нибудь еще. Если не будет новой королевы, то фрейлины не нужны.

– Но если нас всех отошлют, – продолжает леди Рочфорд, – то что нам делать, если внезапно появится новая королева?

– Смотрите на старших, – отвечает он. – Леди Сассекс, леди Рэтленд.

– Когда я стану настолько старшей, чтобы со мной считались? – язвительно спрашивает она. – Я служила уже трем королевам и надеюсь послужить четвертой.

– Дядя Норфолк хочет женить короля на француженке.

Она смеется:

– Не иначе как французы его подкупили. Я думала, он предложит очередную Говард. У вдовствующей герцогини в Ламбете полный дом девиц.

– Может, ни одна еще не достигла брачного возраста?

– Король наверняка женился бы на Бесс Сеймур, не выйди она за вашего сына. Он никогда не останавливался на одной женщине в семье. У Джейн нет других сестер? Знаю, Библия не разрешает. Но король теперь – глава церкви. И мы знаем, как он относится к Писанию. «Читайте дальше, господа, где-нибудь точно написано наоборот!»

– У вас чересчур острый язык, – говорит он. – Я не всегда смогу вас спасать.

– Спасать меня? Вы этим занимаетесь? – Джейн Рочфорд встряхивает черными юбками, трет ноющую спину. Иногда он видит в ее глазах сосредоточенность, будто она силится понять, где ошиблась поворотом. Оставляешь за собой след из хлебных крошек, их съедают вороны. Бросаешь вишневые косточки, из них вырастают деревья. – А как ваши молодожены? Счастливы? Бесс ходит с загадочным видом. И у нее наметился второй подбородок. Если я не ошибаюсь, вы скоро станете дедом.

Он в тех летах, когда теряешь старых друзей. В ноябре проводили Хемфри Монмаута. Он хотел пройти с погребальной процессией, но Рейф сказал:

– Поберегитесь, сэр. Монмаут когда-то покровительствовал Тиндейлу. Не сердите короля, не рискуйте ради покойника.

Те, кто был на кладбище, рассказали, что хоронили рано утром, еще до рассвета, очень просто. Согласно воле покойного не было ни свеч, ни других папистских атрибутов. Хемфри просил обойтись без колокольного звона, но звонарям все равно заплатить. Очень в духе Монмаута с его всегдашней заботой о бедных.

Он, лорд – хранитель малой королевской печати, убрал серебряный кубок, завещанный ему Монмаутом, и поехал в Мортлейк к Грегори и невестке, заранее известив, что в следующие две недели не принимает ни по какому делу, кроме королевского. До сих пор Кромвель на любую работу бросался, как собака на мясо, но сейчас он удручен, и не только смертью королевы, но и тем, что не может добраться до Рейнольда.

Генрих говорит:

– Вы обещали мне покончить с Полем. Вы сказали: «Когда он доберется до Италии, мои люди подкараулят его на выходе из дома или на дороге».

– Ваше величество, я не знаю, как подкараулить человека, который никогда не добирается туда, куда едет. Мои люди его ждут, а он падает с лошади, и его уносят в гостиницу, и там он три дня лечит ушибы. Мы подстерегаем его в следующем городе, потом узнаем, что он сбился с пути, дал кругаля и вернулся туда, откуда выехал. Он так глуп, что его не убить.

Генрих говорит:

– Вам придется самому научиться быть глупым, а, Сухарь?

На Рождество, даже если ему не полегчало, надо быть в Гринвиче. Придворных немного, все по-прежнему в черном. Акробат, мастер Джон, пытается их веселить. Вместо музыки и танцев – пьесы, призванные возбудить у короля интерес: маски с фантастическими замками, в которых томятся принцессы. Король следит взглядом за Маргарет Скипуит, бойкой молоденькой фрейлиной. «Он же такого не сделает? – спрашивает лорд-канцлер. – Не подарит леди Марии мачеху младше ее самой?»

Лорд-канцлер щебечет:

– Энн Бассет просто загляденье. Дочка леди Лайл.

– Она получила французское воспитание, – отвечает он. – Как Анна Болейн.

Одли хмурится:

– Зато вроде не строптивая. Я видел, как он на нее смотрит. И на английском она неплохо говорит.

– Но не умеет на нем писать, да и на французском пишет с грехом пополам.

– Что? – Одли таращит на него глаза. – Вы читаете ее письма? Маленькой Энн Бассет?

Конечно, он читает ее письма. Ему надо знать все, что пишут в Кале или из Кале. В надежде, что они что-нибудь неосторожно сболтнут, он готов читать, о каких кружевах и пуговицах мечтает мистрис Бассет и какие ленты или целебные кольца отправляет ей леди Лайл.

Он говорит:

– Что бы король ни думал, он не будет счастлив с шестнадцатилетней. Ему нужна постарше, потолковее, такая, что энергично возьмется за деторождение и сумеет его расшевелить.

Он вновь обращает взгляд на актеров. Играют молодые люди из Итона, а также труппы Чарльза Брэндона и лорда Эксетера. Иногда Гордость и Безумие говорят, будто они люди; Смирение и Благоразумие отвечают им в стихах.

У простонародья, что собирается во дворах и амбарах, есть свои пьесы. Любая деревня может похвалиться своим королем Артуром на деревянной лошадке или Робин Гудом. «О смелом парне будет речь, он звался Робин Гуд»[57]. Он носит платье цвета листвы и умеет красться по лесу бесшумно, как дух. Он женится на деве Мэрион; они дают друг другу слово под сенью дерев. Он подстерегает свернувших с большой дороги монахов, чует их по запаху дешевого вина и непотребных женщин, которым от них разит за милю; у монахов полные сумы денег, вытянутых у бедняков якобы за прощение грехов.

Робин Гуд, совершая подвиги, распевает баллады о себе. Сотни раз он избегает петли и меча. Наконец он умирает от потери крови, обманутый вероломной аббатисой. Его кровь впитывается в землю, алая в зеленое, и новый Робин занимает его место, надевает его куртку, забрасывает за спину колчан со стрелами.

Тот, кто играет Робина, должен быть широк в плечах. Должен говорить грамотно, не бормотать, как Артур-Сапожник. Если он хорошо играет в родной деревне, его позовут в соседнюю, а там и в город, где можно прославиться.

Есть и другие разбойники, чьи деяния хранит молва: Клим из Клу, Адам Белл, Вилл Скарлет, Рейнольд Гринлиф и Малютка Джон. Старые истории можно переписать. Хорошо бы поставить этих молодцов на службу королю. Кроме людей в зеленом, мы завербуем рыцарей древности, таких как Бэв из Амптона и Гай из Уорика, – они разъезжают по равнинам на разумных конях, которые иногда говорят человеческим языком.

У каждого из них была причина оставить родимый дом. Иногда их выгоняют оттуда враги или злая мачеха-ведьма; иногда их облыжно обвиняют в преступлении. Оклеветанные, они стремятся очистить свое имя, преданные, не останавливаются, пока не отомстят. В своих странствиях они сражаются с великанами. Их продают в рабство пиратам. Сажают под замок, но они выбираются из темницы. Прячутся в пещерах с отшельниками. Ведут армии против Рима. Иногда сходят с ума, что немудрено. Они завоевывают возлюбленных и вновь их теряют, либо на брачном ложе девушка оборачивается зверем или рассыпается пеплом.

Однако в историях всегда торжествует справедливость. Если дьявол сбивает нашего героя с ног, тот встает. Изгоя восстанавливают в законных правах. Младший брат, которого зовут дурачком, становится самым богатым. Вилланы пируют нежным оленьим мясом, свинопас возводит хрустальный дворец.

Он зовет Джона Бойла, язвительно-красноречивого кармелита, который сбросил клобук и женился. Спрашивает, не мог бы тот написать пьесу про гнусного архиепископа Томаса Бекета? Как тот пошел против короля и понес заслуженную кару: три доблестных рыцаря пристукнули его, точно телк.

– Пьесу на английском?

– От латыни нам проку мало.

Бойл просит время подумать. При дворе труппа королевы Джейн дает последнее представление перед роспуском.

На Сретенье двор снимает траур. Говорят об имперской невесте: Кристине, герцогине Миланской, племяннице императора. «Очаровательная юная вдова», называет ее Шапюи. В двенадцать она вышла за Франческо Сфорцу, сейчас, в свои шестнадцать, вдова и, как полагают, все еще девственница.

Отец Кристины был прежде королем Дании, но сейчас он низложен. Нынче в Дании король-лютеранин, который уже озаботился переводом Библии и связан династическими союзами с немецкими князьями. Император пытается его свергнуть и, возможно, посадить на престол Кристину. Хотя жаль терять союзника в борьбе с папой, через Кристину Англия получит не только Данию, но и Швецию с Норвегией – заснеженные поля, ледяные берега с множеством гаваней, воды, где тысячи китов могут пировать треской и угощать тысячу друзей, и все равно назавтра рыбы станет больше, чем было вчера. И леса, которые, мы слышали, тянутся меж голых гор: леса, богатые корабельными соснами и другим деревом для строительства судов.

К тому же, говорят, она приятна в обхождении, и король с ней поладит.

– Я бы налегал на приятность в обхождении. Остальное – домыслы, – говорит Фицуильям и щиплет себя за переносицу. – Прощупайте почву, Сухарь.

Иногда король, играя в шахматы, замирает с фигурой в руке и прокручивает в голове череду фантастических ходов, которые никогда не осуществит в жизни. Играя против него, надо всего лишь ждать – Генрих куда менее склонен к риску, чем хочет казаться. После долгих раздумий он разве что сдвинет слона-епископа или бросит в бой пешку.

Теперь королевские переговорщики готовы, знатоки канонического права и языков, богословы и счетоводы. В десятках городов Нидерландов и Франции они встретятся с такими уже учеными мужами, чье черное платье украшено единственной тяжелой золотой цепью. Каждого будут сопровождать писари с картами и хартиями, генеалогическими деревьями и схемами очередности наследования. Если переговоры застопорятся, из Англии отправят посланников с новостями о крепком здоровье короля и его расположении к обсуждаемому браку.

Он, министр, должен действовать на всех фронтах – перебегать от доски к доске, двигать шесть королев разом. За два часа фигуры могут смахнуть на пол – в иностранном канцлерстве сменятся люди, и договоренности пойдут прахом. Или девица помрет, как раз когда ты подписываешь денежные соглашения. Иногда посланец возвращается и говорит: «Езжайте сами, лорд Кромвель, вы сумеете ускорить дело». Но он решительно против. Его появление в любом иностранном городе наделает слишком много шума и приведет к завышенным ожиданиям, придаст одним переговорам больше веса за счет других.

В феврале король отправляет во Францию Филипа Хоуби. Хоуби – один из королевских джентльменов, евангелист, умный и пригожий, получивший самые подробные указания от самого лорда – хранителя малой королевской печати. Генрих все еще надеется заполучить мадам де Лонгвиль, хотя шотландский король и утверждает, что они помолвлены. Впрочем, невредно будет взглянуть и на ее сестру, Луизу. Есть третья сестра, Рене; по слухам, ее отдают в монастырь. Быть может, она согласится оторваться от четок ради английского престола?

И раз уж Хоуби за морем, пусть заодно нанесет визит дочери герцога Лотарингского. Не волнуйтесь, говорит он своим помощникам, вам не обязательно помнить каждую из дам по отдельности, во всяком случае, пока король какую-нибудь не выберет. Они все между собой в родстве, в основном папистки и зовутся по большей части Мариями или Аннами.

Герцогиня Кристина в Брюсселе у тетки, наместницы своего брата-императора. В начале марта он, лорд Кромвель, поручает Гансу отправиться вместе с Хоуби и написать ее портрет. Двенадцатого марта она три часа позирует Гансу.

– Думаю, – говорит Генрих, увидев рисунок, – сегодня вечером мы можем немного помузицировать.

Кристина высокая, статная, ясноглазая. Когда я закончу портрет, пишет Ганс, вы увидите, какая она юная, словно цветок в росе. Она серьезная, сосредоточенная, но в лице угадывается улыбка. Легко вообразить, как она откладывает перчатки, которые теребит в руках, и вкладывает теплую ладошку в вашу ладонь. По словам нашего посланника Хаттона, она знает еще три языка, кроме латыни. На всех говорит мягко, приятно, чуть-чуть пришепетывая.

Джентльмены короля не сомневаются, что Генрих ее вожделеет. Говорит, мы должны молиться о ней, как если бы она уже была нашей королевой.

Впрочем, Генрих говорит и другое:

– У мадам де Лонгвиль рыжие волосы. От этого у меня чувство, будто мы уже знакомы, будто мы члены одной семьи. И она уже доказала свою плодовитость. – Король снова смотрит на рисунок Кристины. – Даже и не знаю, какую из дам полюбить.

– Эта Кристина похожа на мою племянницу Мэри Шелтон, – говорит Норфолк.

– Думаю, с него хватит ваших племянниц, – замечает Чарльз Брэндон.

Однако Шелтон все еще не замужем. Генриху она всегда нравилась. Он мог бы жениться на ней прямо сейчас. Томас Болейн возвращается ко двору, быть может, как раз с целью склонить короля к этому браку: обе семьи очень близки между собой, очень алчны. Болейн, несмотря ни на что, остался графом Уилтширским. Он сильно поседел, исхудал настолько, что это тревожит врачей. Носит орден Подвязки и золотую цепь, но поверх скромного платья джентльмена, не занимающего придворных должностей. Ни он сам, ни кто-либо из его скромной свиты не бахвалится, не задирает нос, не затевает ссор с челядинцами Сеймуров. С хранителем малой королевской печати Болейн говорит тихо, доверительно, точно со старым другом:

– Мы видели такие времена, лорд Кромвель, памятуя, сколько всего произошло в Англии с восшествия моей покойной дочери на престол, видели столько событий за одну неделю, что в обычное время их хватило бы на хронику десяти лет.

Чтобы не терять времени, он, лорд Кромвель, берет быка за рога:

– Ваше величество, вы подумываете о мистрис Шелтон?

Генрих улыбается:

– Быть может, ей пора замуж. Хотя не обязательно за меня.

Он откланивается. Король не в настроении подтверждать или отрицать. Он думает, у покойного Гарри Норриса вроде была дочь? Она, должно быть, в том возрасте, когда девиц представляют ко двору. Бесполезно писать ей: оставайтесь дома, храните себя в чистоте. Девицы бегут, как глупые овцы на заклание, как мученики на арену, едва заслышат рычание львов.

Ко двору является новый французский посол, Кастильон, честный малый из тех, кто вечно показывает открытые ладони: смотрите, мол, на мою честность.

Он оглядывает посла с головы до ног:

– Мсье, полагаю, ваш союз с императором не более чем перемирие на зиму?

Мсье Кастильон вздыхает:

– Надо стремиться к постоянному мир, когда представляется возможность. Мой господин хочет показать всему свету, что он – христианский король.

– Мой тоже, – говорит он. – Однако Франциск мог бы проявить больше заинтересованности в нашем браке с француженкой.

– Вы сами не против этого? Лично.

– Я хочу одного: чтобы мой король был счастлив.

Кастильон говорит:

– Вашему королю следует очень четко изложить свои предложения.

– Можете поговорить со мной. Деньгами заведую я.

– Но я о пакте, о военном союзе…

– Поговорите с Норфолком. Армией заведует он.

– Норферк к нам куда дружественнее вас.

– Может быть, потому, что вы платите ему больше.

В торгах с французами ему всегда не хватает совета Вулси. Французы страшились кардинала. Называли его le cardinal pacifique [58]в надежде, что он их не уничтожит.

С нового года по богатым и плодородным землям Кента гуляют слухи о смерти короля. Ими обмениваются за столами в кентерберийском «Чекерсе», их разносят от двери к двери торговки рыбой. Говорят, король умер от поноса, от лихорадки, от кашля, и жаль, что не умер семью годами раньше. Еще говорят, что введут налог на рогатую скотину и подушную подать на ее владельцев – высокую, чтобы обогатить Томаса Кромвеля и поставить честных фермеров на колени.

Тех, кто сеет лживые слухи, прибивают за ухо к столбу на базарной площади, но узнать, кто их пустил, обычно не удается. Не нашли и того, кто изготовил воскового младенца. Мастер Ризли прошел по цепочке имен, но она вела либо в пустые разрушенные дома, либо к людям, которые в ответ на вопросы несут такую белиберду, что от них вылетаешь с головной болью от бессмысленно-мудреных слов и ртутных паров. Лондонские колдуны в обиде на лорда Кромвеля, и немудрено. Он приглядывает за ними со смерти кардинала. Он конфисковывает их перегонные кубы и реторты, змеиную кожу и тайные колбы с гомункулами, мантии, хрустальные шары и волшебные палочки. Он изымает их Clavicula Salomonis[59] для вызывания мертвых и читает их тексты в зеркальном отражении; он отдает дешифровщикам их альманахи на неведомых языках. Любой желающий может открыть его сундуки и осмотреть плащи-невидимки, которые он, по словам колдунов, забрал для собственного употребления.

В конце зимы на севере тихо, но затем приходит отчет о некой Мейбл Бригг, наводящей на короля порчу. Она вдова тридцати двух лет, такая крепкая, что каждый Великий пост соседи ей платят, чтобы за них постилась. Она может поститься за благое дело, например за выздоровление ребенка. Однако Бригг умеет держать и черный пост, изводящий жертву. Сейчас она постится против короля и герцога Норфолка. Каждый час, который Бригг проводит без еды, король и герцог спадают с тела.

– Против меня она не постится? – спрашивает лорд – хранитель малой печати. Он удивлен.

Однако его доносчики объясняют:

– Герцога она видела лицом к лицу. Считает, он ей знаком. Она говорит, что он обманщик. Что он разграбил север.

Узнав об этом, герцог скачет на север – лично повесить Бригг. Король дороден, ему никакие вдовы не страшны, а у Норфолка каждая унция на счету. Вы же знаете мое завещание, пишет Норфолк, то, что я передал вам в шкатулке? Пришлите его мне, Сухарь, я должен его переделать. У меня так мало денег, что придется продавать свои кровные земли. Бога ради, запишите на меня какой-нибудь монастырь.

Он, лорд Кромвель, от злости чуть не рвет письмо. Разве он не уговорился с герцогом на аббатство Касл-Акр? Что за ненасытная утроба?

Февраль приносит шторма, в Дувре рушится западный пирс. В дальних краях готовятся к войне: император и венецианцы под громкое одобрение папы снаряжают поход против турок. Однако, когда в воздухе Англии начинает пахнуть весной, к лорду Кромвелю возвращаются былые силы. В совете он излучает спокойствие, хотя король по-прежнему все делает наперекор. Генрих говорит: «Я открою вам свои мысли» – и тут же убирает свои мысли в окованные сундуки, словно прячет имущество от воров. Говорит: «Не бойтесь высказываться начистоту», а на самом деле заносит ваши слова в список обид, который когда-нибудь предъявит. Грегори замечает: «Он как-никак король, думает не как мы, не знает того, что мы знаем. Вот вы, отец, с ним спорите, а я бы поостерегся, чтобы Господь меня не убил».

Я спорю, говорит он, чтобы Генрих спорил в ответ, чтобы высказал свои мысли и желания. Семь лет я стою рядом, когда король прокладывает курс. Я видел его на мели, когда не стало кормчего, кардинала. Тогда король остался без доброго наставления, изводился похотью, досадовал на советников, бился в путах собственных законов. Я наполнил его казну, укрепил его монету, избавил его от старой жены, чтобы он женился на своей избраннице; и все это время я умасливал его и забавлял шутками. Если бы я, подобно сказочной принцессе, мог сплести младенца из соломы, я бы год трудился ночами. Теперь он получил своего принца. Да, дорогой ценой, но за все приходится платить. Пора ему это понять; пора ему повзрослеть.

К тому же есть повод радоваться. Даже если король выразил желание побыть в одиночестве, он зовет к себе лорда Кромвеля обсудить библейский текст или покидать кости. Королю сейчас неугодны советники, которые улюлюкают, словно на охоте, или говорят со скорбящим одиноким вдовцом, будто обращаются к войску; ему нужен тихий собеседник, внимательный слушатель. Король хочет рассказывать, какие страдания причинили ему женщины, и ждет сочувствия.

Если вы гадаете, успешлив ли лорд Кромвель, смотрите, как прирастает он сам и его люди. Мастер Ричард конфискует аббатства в графстве Хантингдон. Он намерен обосноваться в Хинчингбрукском приорате, разумеется, когда все там перестроит, и утвердиться в графстве, дабы подавать там пример верности королю, а мастер Грегори тем временем поселится в восточном Сассексе.

Аббатство Льюис – это множество зданий и земельных участков. Грегори станет мировым судьей и получит всякую помощь и поддержку на время, пока будет осваиваться в роли одного из первых джентльменов графства. Цель – принять летом короля, так что с перестройкой надо торопиться. Джованни Портинари собирает помощников – будут взрывать церковь. Он, лорд Кромвель, мысленно видит, как осыпаются лепестки с яблонь и голуби взлетают с голубятен; каменные головы ангелов и демонов отскакивают, словно сбитые пушечным ядром, их осколки сыплются под ноги. Один только металл от колоколов потянет на семьсот фунтов.

В марте рождается его внук Генри. Младенца крестят в старинной купели в Мортлейке. Что ж, мастер Грегори, говорит король, быстро же вы стали отцом! Младенец здоровенький, мать бодра и весела, крестная – леди Мария. Она не приехала в Мортлейк лично, но прислала золотой кубок и подарки повитухе и нянькам.

Леди Брайан окружила нашего принца всей возможной заботой, он спеленат парчой так плотно, что никаким гвоздям их не пробить, никакой булавке не войти между его ребрами. Мы надеемся, что когда Эдуард станет королем Англии, с ним рядом будет двоюродный брат, Генри Кромвель.

В марте император соглашается начать переговоры насчет Кристины. Два императорских посла, Шапюи и Мендоса, приглашены в Хэмптон-корт. Они навещают принца, свидетельствуют почтение леди Марии и леди Элизе. Леди Мария играет на лютне, на просьбу о личной беседе отвечает вежливым отказом. Леди Элиза пискляво декламирует латинский стишок, которому ее научила Кэт Чемпернаун, его ставленница.

На следующий день Шапюи шлет ему в подарок две сотни сладких апельсинов. Он отправляет половину в Сассекс внуку и сыну, остальные раздает в Уайтхолле. С епископом Тарбским, только что прибывшим во французское посольство, они встречаются в благоухании апельсиновой кожуры.

– Не притворяйтесь, будто рады мне, Кромвель, – говорит епископ. – Я знаю, что имперцы шлют вам дорогие подарки…

– Они прислали мне апельсины.

– Я слышал, что за прошлый год вы значительно обогатились отнятым у монахов – вы, ваш сын и ваш племянник мастер Ричард. Вы в Англии пишете законы для грабителей.

Посол Кастильон кладет ладонь на руку епископа – помягче, мол. Затем оборачивается, радуясь предлогу сменить тему:

– Милорд Норферк!

Норфолк кивает на дверь в королевские покои:

– Он там, Кромвель? Впустите меня к нему.

Он говорит французам:

– Милорд сейчас как бедный найденыш. Вечно канючит: «Впустите меня, впустите меня».

Норфолк подпрыгивает, будто его укололи булавкой:

– Вы так забавляетесь, Кромвель? Чините мне препятствия, чтобы довести меня до разлития желчи?

– Вы сами себя доводите до разлития желчи, – холодно отвечает он.

– Кто вы такой, чтобы советовать королю невесту? Всего лишь старый вдовец, не можете найти себе женщину, потому что вам принцессу подавай, никак не меньше.

Он уголком глаза видит, как переглядываются французы.

– Король должен выслушивать брачные советы от человека, который бьет жену?

На лбу у Норфолка выступает пот. Вот до чего они дошли после всех заверений в дружбе прошлой осенью – обмениваются оскорблениями перед дверью в королевские покои.

– С дороги, с дороги! – кричат привратники.

Выходит Генрих. Смотрит на герцога. Тот опускается на одно колено. Король не обращает на герцога внимания:

– Мсье, милорд Кромвель, входите.

Начинается все неплохо. Кастильон намекает, что у него неожиданная новость:

– Предложение касательно леди Марии, которое, полагаю, будет очень приятно вашему величеству.

– Я весь внимание, – отвечает Генрих. – Лорд Кромвель тоже весь внимание.

– Ваше величество, – говорит Кастильон, – наш дофин уже женат, однако не могла бы леди Мария выйти за второго сына моего господина?

Генрих стонет:

– Ваш господин хотел гарантий, что леди Мария унаследует престол.

Кастильон кланяется:

– Теперь у вас есть сын и наследник. Однако добродетели леди Марии известны всему христианскому миру. Что может быть лучше двойной свадьбы, отца и дочери? Король почтет за честь выдать за вас любую французскую даму по вашему выбору.

– Не исключая его дочь Маргариту? – спрашивает король.

Посол готов к вопросу:

– Если подождать год или два до ее шестнадцатилетия, то, возможно…

– Мне сорок шесть, – говорит Генрих. – Я не ищу спутницу для моей старости. Если я женюсь, то должен жениться скоро. Мадам де Лонгвиль меня устраивает. Я не верю, что она и впрямь собирается замуж за шотландского короля. Он тупой, нищий прощелыга…

Кастильон даже опешил:

– Яков женится на ней еще до начала лета. Обещание крепко.

– Но добровольное ли оно? – спрашивает Генрих. – Сердце нельзя неволить. Милорд Кремюэль вам скажет. Он всегда ратует за браки по любви.

Епископ Тарбский говорит:

– Постарайтесь понять. Мой король смотрит на Якова как на родного сына. Он не нарушит обещания, скрепляющего старинную дружбу двух государств.

– Почему бы вам не подумать о герцогине Вандомской? – предлагает Кастильон.

Он, не дожидаясь королевского ответа, вмешивается в разговор:

– Яков ее видел, и она ему не понравилась. С какой стати она понравится нам?

– Я не хочу жениться на даме, которую не видел. Это слишком важное и личное дело. – Генрих поднимает палец и кладет точно под ключицей, там, где белая рубаха выступает над краем желтого камзола. – Быть может, она и некоторые другие дамы приедут в Кале? Тогда я переправился бы через пролив и поглядел на них сам.

– Что? – Кастильон уже не в силах сдерживаться. – По-вашему, это конская ярмарка? Мы должны провести перед вами благороднейших дам Франции, как кобыл? Может, ваше величество и прокатиться на них хочет, прежде чем сделать выбор?

Он торжественно произносит:

– Если они приедут в Кале девственницами, то девственницами и уедут. Клянусь.

– Извините, – говорит епископ.

Послы отходят переговорить между собой. Лица у обоих красные. Теперь он жалеет, что Норфолк не здесь и не видит спектакля.

Послы возвращаются.

– Нет, – говорит епископ. – Встречи не будет.

– Жаль, – отвечает он, – поскольку мы с королем так и так едем в Кале. Оттуда мы отправимся в земли императора, встречаться с Кристиной и ее советниками. Мы намерены взять с собой леди Марию. И леди Элизу, если воспитательницы сочтут, что путешествие ей не повредит.

Он ловит на себе взгляд Генриха: что, правда?

– Тогда я желаю вам счастья с герцогиней Миланской, – говорит Кастильон. – Я слышал, она очень боится того, что ее ждет, и молит императора выдать ее куда угодно, только не в Англию. Ваше величество не задумывались, что вам будет вообще трудно сыскать невесту?

– Почему? – спрашивает король.

– Потому что вы убиваете жен.

– Возьмите свои слова назад, – говорит он.

Он, как и послы, стоит. Думает: вас двое, но я убиваю великанов.

Кастильон поворачивается к Генриху, его голос дрожит:

– Вы говорите, ваша первая жена умерла от естественных причин, но многие считают, вы ее отравили. О вашем втором браке все сожалели, но никто не думал, что он закончится отсечением головы. Теперь говорят – даже Кремюэль, и особенно он, – что ваша третья жена скончалась из-за плохого ухода после родов.

– Мне не следовало так говорить, – возражает он.

– Да, не следовало, – кротко произносит Генрих. – Мои дорогие послы, вам не понять, вы не знакомы с нашим двором и с нашими обычаями. Кремюэль очень много сделал для моего брака с Джейн. Все королевство у него в долгу. Сын Кремюэля женат на сестре королевы. Она для него была как родственница. От горя и потрясения у него вырвались неподобающие слова. За королевой ухаживали как нельзя лучше.

– Мы стоим на… – начинает епископ.

– Вы будете стоять на корабле, если немедленно не принесете извинения, – говорит он.

Генрих поднимает руку:

– Не будем ссориться. Послы в чем-то правы. Меня преследуют несчастья. – Король склоняет голову, смотрит из-под бровей. – Однако в невестах у меня недостатка нет.

Он говорит:

– Заверяю вас, господа, с герцогиней Миланской почти все слажено.

– Все слажено? – Кастильон в ярости. – Кремюэль, почему вы не соберете вещи и не явитесь к императору как его верный слуга? Вы служите ему лучше, чем королю Англии.

Генрих произносит сухо:

– Меня все устраивает.

Он говорит:

– Если мой король не женится на Кристине, он возьмет жену из Португалии. А мужем леди Марии станет принц дом Луиш. Что может быть лучше двойной свадьбы?

Трудно понять, указали послам на дверь или они удаляются сами. Однако на пороге Кастильон произносит с вызовом:

– Император и мой господин намерены продлить перемирие до середины лета. Мария потеряет свой шанс. Дом Луиш женится на дочери моего господина – от которой, уверяю вас, он будет в восторге.

Послы уходят. Дверь за ними закрывается. Король говорит:

– Им не следовало меня запугивать. Я на троне почти тридцать лет – они могли бы усвоить, что угрозы на меня не действуют.

Они беседовали по-французски и продолжают на том же языке. Шаги за дверью затихают.

– Итак, Кремюэль, – говорит Генрих, – надеюсь, вы не сбежите к Карлу, а останетесь со мной.

Генрих смотрит на собственный портрет. Он, лорд Кромвель, советуется глазами с изображением своего господина.

– Что мне в императоре, будь он хоть императором всего мира? Ваше величество – единственный государь. Зерцало и свет других королей.

Генри повторяет фразу, как будто смакует ее: зерцало и свет. Говорит:

– Знаете, Сухарь, я могу время от времени вас укорять. Принижать. Даже говорить с вами грубо.

Он кланяется.